Измаил Онлайн

Алла Фиалкина. ПОСТУПЛЕНИЕ

maxterdesign — Thu, 19 Feb 2026 21:34:36 GMT

Ирина долго ходила по коридорам института, еще не осознавая того, что учиться она здесь не будет. Обидно, одного балла не хватило, чтобы зачислили на бюджетное отделение. Заплатить никак не представляется возможным, так как мама одна растит пятерых дочерей, и Ирина – старшая.
Девушка мечтает об одном – поскорее выучиться, пойти работать и помочь матери с младшими детьми. Девочки, когда станут постарше, вряд ли захотят носить обноски. Беспрерывная, тяжелая, мелкая, оскорбительная борьба с нуждою всё больше и больше гнула бедную маму к земле. Жизнь, проведённая в недостатках и заботах, не даёт бедному человеку поднять свои глаза к солнцу. А так хочется жить в семнадцать лет! Жить сочно, полно, ярко и не знать ни в чём недостатка!
Боже, какой сегодня нестерпимо тоскливый день! Она бесцельно бродила от аудитории к аудитории, поток жизни нёсся мимо, совсем не задевая её. Даже цветы в вазах ей казались искусственными, словно вырезанные из жести.
-Пикуло-человекуло, - услышала она, и, обернувшись, увидела знакомого парня. Он был из посредственного теста, на героя не тянул, так, ничего особенного.
-Что нос повесила? Провалила экзамены?
-А тебе не всё равно? – раздражённо ответила девушка, больше всего хотевшая, чтобы её оставили в покое. А чтобы не трогали, надо поскорее покинуть эти холодные стены, неприветливые коридоры и счастливых студентов. Ноги у неё ныли, как у человека, который идёт не туда, куда хочет, а в противоположную сторону.
Равнодушно, без всякой цели, бродя по улицам города, она, размышляя над вечным вопросом «Что делать?», пока не пришла на набережную. За плечами у неё был небольшой рюкзачок со всеми пожитками. Она расстелила вдвое сложенную кофточку и уселась на гранитную ступеньку. Девушка находилась в полной прострации.
Река-красавица блистательно обнажила свою серебряную грудь. В тяжёлые часы жизни ничто так не восстанавливает силы души, как такие одинокие блуждания. Чтобы голоса внутреннего мира зазвучали понятнее, надо тишина и безлюдье.
-Что делать? Что делать? Что делать? – молотом монотонно звучало в голове. Домой она ехать не хочет, вспомнив слова одного человека, что в провинции живёт самый несчастный осадок человечества. На душе было так скверно и тяжело, как будто кто взвалил на тебя дохлую корову.
Ирина хорошенькая, миниатюрная, глаза серые выразительные, волосы тоже серые, то есть пепельные. Всё в ней хорошо, только нос – пуговка сильно выдаёт её детскость. Да, оно так и есть: она чиста и наивна, словно младенец.
Сидя на ступеньках, она высыпала содержимое своего кошелька на юбку, и порыв ветра рассыпал все деньги по парапету. Она, вскочив с силой брызнувшего фонтана, стала на коленях их собирать, бормоча под нос: «Господи, и так последние, да ещё это потерять…». Поднимая последнюю мелочь, взгляд её привлекло в углу что-то кругленькое и желтое; достала – обручальное кольцо! Что оно здесь делает? Хотели бы выбросить – выбросили б в реку. А может, была кровавая драка, и оно соскользнуло с руки? Чего только Ирина не передумала, но ещё не представила главное – это спасение! Она примерила кольцо на себя, большое, значит, мужское.
Когда с горькими мыслями медленно шла из института, то неопределённо смотрела по сторонам: проспект, люди, вывески, деревья проходили мимо неё. Она плыла словно в тумане. Стоп – вывески? Вспомнив, что видела ломбард, но где, в какой стороне – не помнит. А это идея! С помощью расспросов девушка нашла этот магазин – скупку и очень была счастлива тем, что за кольцо отвалили кругленькую сумму. Этого хватит, чтобы найти ночлег и заняться поисками работы. Сидя в сквере, она точно всё рассчитала, разложила по полочкам: три пирожка и вода из-под крана – это её еда в день, это на газеты с объявлениями и на самое дешёвое жильё хватит. Поехав на вокзал, где стоят очереди «сдаю комнату», она сговорилась о цене и хозяйка на общественном транспорте привезла её в самый отдалённый район города. Комната, а лучше сказать, клетушка, представляла собою унылое зрелище. Мало того, что тесная, ещё и пустая; одна кушетка, журнальный столик и стул. Ирину неприятно поразило, что стены совсем голые, так в жилых помещениях не бывает. Разве она может привередничать? Спасибо и за это. Даст Бог, она что-то подыщет, устроится и будет жить как все: ни она первая, ни она последняя приезжают из глубинки в большой город. Масса тому примеров: и артисты, и музыканты, и учёные. Если у других получилось, значит, получится и у неё. Не надо только унывать и падать духом.
«А в остальном, прекрасная маркиза, всё хорошо, всё хорошо», - мурлыкала она себе под нос популярную песенку, наводя порядок в новом жилище. Глубокая вера, ликуя, пенилась и шумела в ней. Ей казалось, засыпая, что мама ласково шепчет на ухо: «Спи, моя красавица! Приснись тебе всё, что есть лучшего на свете!». Она уснула крепким, как молодой орех, сном, без забот и сновидений. Всё спало на девушке: спали пепельные, небрежно разметавшись по подушке волосы, спало одеяло, спал воздух вокруг. Она углубилась в свой сон, как рыбка ушла в глубину…
Стена напротив вдруг стала раздвигаться, как занавес в театре. Взору представился великолепный старинный зал с лепными потолками, паркетом и хрустальными люстрами. Красивые дамы в бальных платьях танцуют с кавалерами во фраках; в таком зале, наверное, состоялся первый бал Наташи Ростовой.
Оркестр из придворных музыкантов играет торжественный полонез, и под музыку к девушке направляется молодой прекрасный принц. Он приближается всё ближе и ближе и подаёт девушке руку. Ирина, переступив порог своей комнаты, сама превращается в сказочную принцессу; на ней, как на других, такое же красивое белое платье с атласным поясом и великолепные старинные украшения из золота. Он, не сводя с неё глаз, подводит её к родителю.
-Папа, это она!
-Приветствую тебя, дитя, в моём дворце. Мы давно тебя искали, наконец, нашли! У меня есть большая просьба, - сказал он.
- Но чем, сударь, я могу Вам помочь?
- Моему сыну-наследнику скоро восемнадцать, - тут он указал на Александра, - и мы его должны женить. Его покойная бабка оставила наследство и велела подарить его на свадьбу. Ну, так случилось, что мы её потеряли.
-Кого, бабку? – на лице девушки читался вопросительный знак.
-Нет, картину, на которой она изображена. Её предсмертная воля была – повесить эту картину в первую брачную ночь в комнате молодожёнов – это и есть её свадебный подарок. В этом изображении, милая девушка, какой-то ключ, что-то загадочное и мистическое. Я тебя прошу отыскать её, с нею много чего связано.
- А как она выглядит, Ваша честь? Что, собственно, искать?
На прощание прекрасный юноша надел на палец девушки золотое кольцо со словами: «Когда захочешь перенестись в наше время, надо только кольцо с одной руки снять и перенести на другую».
Едва позавтракав, Ирина отправилась на поиски картины, всё время, с радостью поглядывая на сверкающее кольцо на пальце. Она знает, что искать! Надо разыскать картину с изображением старухи в чепчике и со свитком в руке, живо представив себе сморщенное лицо и в руках держащую что-то наподобие письма. Это и есть шифр, загадка, всё дело в этом послании.
Девушка потратила много усилий и времени на эту затею: обошла все выставки, изучила каталоги частных коллекций, полдня просидела в читальном зале библиотеки, разглядывая репродукции ведущих музеев мира. Наконец её усилия были вознаграждены – нашлась старушка на тёмном фоне в чепчике с хитрыми озорными глазами и слегка ехидненькой ухмылкой, что-то вроде постаревшей Моны Лизы. В руках что-то держит, да, какую-то бумагу. Наверное, это она. Ирина сфотографировала картину и пошла увеличить её: хоть что-то будет висеть на стене, украшая её такое скромное жилище.
Глубокой ночью, при свете полной луны, из картины выходит старуха и оставляет на журнальном столике то, что находилось у неё в руках; сама, словно тень, встала обратно на место.
Проснувшись ранним утром, девушка посмотрела в окно: белесый туман плыл среди деревьев, точно печальный призрак. Она открыла окно. Воздух был свеж, полон особо влажного запаха, роса тяжёлыми, беловатыми пятнами легла на траве, птицы пели на разные голоса. Небо было чисто, наступал новый день.
Напевая себе под нос, Ирина машинально подняла взгляд на картину и обнаружила бабку с пустыми руками; она уже ничего не держит, руки у неё сложены одна на другой.
- А это что? – она, с испугом, увидела на журнальном столике непонятную бумагу, которой, точно, вчера не было. Взяв её в руки, ничего не поняла – какие-то крестики, кружочки…
Надо срочно увидеть Александра из прошлого. Как он сказал? Перекинуть кольцо с пальца одной руки на палец другой. Она так и сделала, и очутилась среди беззаботных и счастливых людей.
Лужайка около дворца. Брызжет фонтан, играют дети.
- А где, мсье Александр? – спросила девушка.
- Молодой наследник навещает свою сестру, - ответили ей.
- Проводите меня.
В большой светлой комнате Ирина увидела хорошенькое бледное личико маленькой девочки на атласной подушке. Рядом сидит Александр и держит её за руку. При виде своей невесты, он встал и галантно поклонился.
- Что с девочкой? – спросила Ирина.
- Это Анна, моя любимая сестра, ей пять лет. Уже год она не встаёт с постели, у неё заболевание крови; доктор поддерживает здоровье всякими снадобьями. Ирина увидела в глубине комнаты сморщенного седого старичка, разминающего в ступке какие-то корешки, терпеливо превращая их в порошок.
- Слушай, Александр, - обратилась девушка к принцу не по этикету, - у нас уже есть лекарство от этой болезни и я легко достану их в аптеке, только нужны деньги, оно дорогое.
Он сходил куда-то и через считанные минуты принёс золотые монеты, целый мешочек. Девушка поинтересовалась, если будет сдача, можно матери отправить эти деньги?
- Конечно, можно. Я сейчас же распоряжусь отправить карету с деньгами к твоей маме. В какую губернию, скажи? Ирина рассмеялась:
- Не губернию, а область. Какие вы отсталые! У нас переводы осуществляются через почту, очень удобно и никуда ехать не надо. Вот зачем я к тебе, Александр, пришла.
- Ты нашла картину, мадемуазель Ирина? – догадался он.
- У меня есть свиток героини этой картины, пожилой женщины, - и она достала из-за лифа вчетверо сложенный листок.
Он посмотрел внимательно и сказал:
- Да, именно это!
Что? - не поняла молодая девушка, у которой от волнения чуть подрагивали руки.
- План клада, за которым охотятся злые люди, наши заклятые враги. Перед смертью бабушка обещала на свадьбу внуку, то есть мне, подарить фамильные драгоценности, но настали такие времена, что их пришлось надёжно спрятать, а код хранила картина, которую тебе пришлось разыскать, мадемуазель Ирина.
В знакомом ломбарде монеты оценили достаточно высоко, и Ирина купила лекарств про запас, только одного ей не дали. Ещё купила витамины, цитрусовых и килограммовый торт-мороженое. Такого лакомства у них нет, а девочке будет радость. Оставшиеся деньги она переводом отправила матери, в деревню.
- Пикуло-человекуло, - окликнул её знакомый голос.
- Да, привет – произнесла несостоявшаяся сокурсница.
- Я вижу, у тебя всё в шоколаде? Переводы домой шлешь,…носишь золотые кольца… Ты что, вышла замуж за принца?
- Почти, - с улыбкой подтвердила девушка.
- И тебе моя помощь не нужна? – спросил он, украдкой поглядывая на свою знакомую.
- Нужна, - Ирина вспомнила о лекарстве, которое без прописки не отпускают, - купи мне вот это, попросила она, мне, иногородней, не дают.
- Легко, - он взял деньги и отправился в аптеку за углом.
Глаза его танцевали, он рад, что сумел помочь.
- Ну, что? Купил? – нетерпеливо спросила она.
- Пикуло-человекуло, не вопрос! Только спросили: «Зачем так много?». «Так надо», – деловито ответил я.
- Спасибо, ты настоящий друг. Спасибо, - девушка взяла небольшой свёрток из его рук, - ты меня очень выручил, правда.
Она чувствовала пронзающее, какое-то томительное наслаждение. Подойдя к фонтану, почувствовала, как вода в виде маленьких пузырьков, как бисер, обсыпала её. Солнце только что село, и дневная теплота осталась ещё в воздухе. Блеснул на небе серебряный серп.
Оставаясь наедине с собой, она перекинула кольцо с пальца на палец и очутилась в объятиях девятнадцатого века, знакомого дворца со всеми его чадами и домочадцами. От неё сейчас зависела жизнь маленькой Анны. Девушка расписала, по какой схеме принимать лекарства, чередуя их с витаминами. Через две недели маленькая девочка встала с постели; сначала она была очень слабенькая, но мало-помалу силы прибавлялись, она становилась всё энергичнее и веселее! Вскоре её родители молились на Ирину как за спасительницу, благодаря которой случилось такое чудо!
- Я расшифровал план, - сказал Александр, - хотя это было нелегко, пришлось много поломать голову над этой задачей. Слушай, мадемуазель Ирина, что я понял: клад находится в устье реки, там растут три могучих дуба. Если обвязать деревья верёвками между собой, то на их пересечении и находится точка, где, судя по всему, и зарыт клад.
На рассвете крепостные крестьяне во главе с принцем отправились туда с ломом, топорами и лопатами. Через определённое время из земли извлекли железный бочонок с бриллиантами - это приданое молодой семье.
Когда девушка, находясь в своей съёмной комнате, поглядела на картину, ей показалось, что старушка ей озорно подмигивает. Когда встал вопрос: «В каком времени жить?», - девушка сказала: «Твой дворец да в наше время, вот бы было хорошо!». Во всяком случае, Ирина счастлива хотя бы от той мысли, что ни она, ни её сёстры, не будут ни в чём нуждаться! Маму они отправят в самый дорогой санаторий, оттуда она вернётся как новенькая.
Александр первое время в новых условиях был боязлив, как малое дитя. Что такое телефон, утюг, электричество, телевизор и компьютер? От всего этого он с ужасом, шарахался. Хоть в их время были фейерверки, но взрыв петард пугал его невообразимо. Он задрожал, как маленький, когда увидел вблизи самолёт.
Через некоторое время, вполне выздоровевшая Анна, попросилась жить, в наше время и пошла в обыкновенную школу как все нормальные девочки и мальчики.
Вот такая история одного поступления... Хотите – верьте, хотите – нет.

Ольга Егель "Как-то крапивно"

Ольга — Thu, 19 Feb 2026 19:32:57 GMT

- Интересно, а какие ощущения возникнут, если я буду выдергивать руками крапиву....не чуть-чуть, а ветку за веткой...много. Для качества эксперимента, например, под дулом пистолета?

- Я расскажу. Была я как-то в такой ситуации, но не буквально, а образно. Хочешь узнать каково это?

- Да

- Тогда слушай.
Обычно, под прицелом пистолета тебя держит жизнь. Это происходит довольно часто.
Она ставит тебе условия: Выдернешь все эти "ветви крапивы" голыми руками, я попрошу судьбу и она подарит тебе подарок - ты никогда больше не будешь страдать из-за мужчины...

- Да не вопрос! Хоть сто таких кустов!

- Ок. Приступай. Я сейчас любовь тут оставлю, пусть пистолет у виска твоего подержит, а я пойду кофейку хлебну. Совсем ты мне со своими мечтами спокойствие и сон нарушила. Не высыпаюсь.

- Хорошо. Я приступаю. Ведь впереди такая награда.

...хватаюсь за первую ветку, как-то вроде и не больно, щиплет немного...но терпимо....
Вторая, третья....десятая. Становится больно.
Уже прошло полчаса, а у любви даже рука не дрожит, она держит дуло прямо у моего пульсирующего виска. Тварь такая.
"Ничего себе кофебрейк", подумала я осознав, что прошел уже час, а жизнь так и не вернулась.
"Да, похоже любовь и правда мне досталась сильная, так уверенно наставляет на меня эту пушку, сука..."

Но к концу дня от боли я уже практически теряю сознание....
Последнее что я помню....куст крапивы меньше не стал.......

(с) Ольга Егель

Василий ХРАМЦОВ. СТИХИЯ

maxterdesign — Sun, 08 Feb 2026 08:41:08 GMT

Белокурая головка с облупленным носом Митьки Озерова то и дело показывалась из-за домашних построек. Мальчик терпеливо ожидал ребят со своей улицы, чтобы вместе пойти купаться. Но сегодня они почему-то задерживались. Тогда, в самую жаркую пору дня, решил Митька навестить свою двоюродную сестру Шуру Храмедову. Она старше его всего года на два, но ему, восьмилетнему, она казалась совсем взрослой и очень рассудительной. А порой и загадочной.
Шура вертелась у зеркала и напевала песенку. И волосам не давала покоя: то заплетала их в косу, то распускала на плечи.
Уже два года отцы их воевали с фашистами. Редкие письма, приходившие к ним в Сибирь с далекого фронта, дети помнили наизусть и пересказывали друг другу.
- От отца что-нибудь было? – спросила Шура.
- Нет. Как сообщил, что ранен в руку и лечится в госпитале, так больше ничего. Последнее письмо он не сам писал, а диктовал. А твой отец что пишет?
- А его из-за контузии перевели в хозяйственную часть. Там сапоги солдатам починяет. Написал, что встретил земляка из соседней деревни. И что кормят нормально.
Их матери, старшие братья и сестры с утра до ночи пропадали на колхозных работах. А они отвечали за порядок в домашнем хозяйстве. Обязанностей было много.
- Ты уже со всеми делами управился?
- Огурцы и капусту полил, шесть рядков картошки прополол. Хотел искупаться, да пацаны почему-то не пошли. Осталось огороды сторожить: с озера могут гуси напасть; а вечером коров встретить.
В это время пришла соседская девочка Надька Рябцева. Ребята знали, что ее семья получила похоронку.
- Там туча наползает. Может быть, польет наши огороды? – тараторила она.
Надька была девочкой пышной. У нее уже вырисовывались девчоночьи груди. При ходьбе она крепко ступала на пятки, так что сосочки терлись о платье. Ей это, похоже, нравилось. Она была любительницей поговорить.
- А вы знаете, почему Тополевы всех встречают на улице и в дом не приглашают?
- Нет. А почему?
- Да потому, что там хлебом пахнет. Муки ни у кого нет, а у них – пожалуйста: и хлеб, и блины, и пироги.
- Ты-то откуда знаешь?
- Послали к ним соли занять. Без всякого стука в дом и влетела. Тетка Арина прикрыла стол скатертью, но я все заметила.
- Надька, иди домой! Сейчас дождь пойдет! – кричал с улицы ее младший братишка.
- Чего ты орешь, как Манохины? – возмутилась девочка. – Пойду. Надо курей загнать.
И отправилась из дома все той же твердой походкой. Даже пухлые щечки ее вздрагивали.
В селе, если кто разговаривал громко, всегда говорили: «Чего ты шумишь, как Манохины?». И все знали, о чем речь. До организации колхозов крестьяне работали на своих делянках. Манохины были глуховаты. Перед тем, как ехать домой, они рассовывали имущество по укромным местам.
- Ты хомут куда спрятала? – кричал на всю степь Иван Ильич, обращаясь к жене.
- Под стог, с под ветру! – слышался такой же громкий ответ Ксении Павловны.
Колхозником Митька стал с рождения. Ему, теперь уже школьнику, казалось, что односельчане всегда были колхозниками и с радостью расстались с единоличным хозяйством. Он судил об этом по шуточным прозвищам, которыми наделили себя отец и его друзья. Семен Рябцев был «Председателем», Степан Сенькин – «Комиссаром». Отца Митьки называли «Политруком». Клички эти заменили фамилии. Жену Степана, например, иначе и не называли, как «комиссариха», а сына Витю – комиссаренок. Были и у других прозвища, но с годами забылись.
Перед войной колхоз «Успех» был относительно крепким хозяйством. «Комиссар», «Председатель», «Политрук» и еще несколько мужчин стали заядлыми механизаторами, освоили тракторы ХТЗ и комбайны «Сталинец». Зимой они ходили в соседнее село в МТС за семь километров – ремонтировали технику, а с весны до осени обрабатывали землю и убирали урожай. Кроме зерновых в колхозе стали выращивать сахарную свеклу и картофель.
А теперь вот все мужские работы легли на хрупкие плечи женщин. Но никто не отменил обязанности по уходу за детьми, работы в подсобном хозяйстве. Не все получалось. Порой они выбивались из сил. В такие часы женщины чувствовали себя, незащищенными, обиженными судьбой и людьми. Опереться было не на кого. А обижаться - разве что на Гитлера? Многим пришли похоронки. Кто-то пропал без вести.
Не хватало продуктов. Даже молоко от единственной коровы приходилось сдавать на молоканку – все для фронта! Ученики младших классов стали главными по уходу за огородами и живностью. Так что и им прохлаждаться было некогда.
Митька тоже собрался уходить. Посмотрел в окно. Солнце стояло высоко. Его лучи нагрели подоконник. Где-то рядом раздавались раскаты грома. Но небо, видимое из окна, было чистым.
Под окном стояла конная повозка. В тени под ней лежала кошка. Вдруг откуда-то сверху прилетел белый шарик величиной с куриное яйцо и звонко ударил по стальной шине колеса. Он срикошетил и, подпрыгивая, покатился к дороге. Кошка бросилась за ним. «Это из-за дома кинули», - подумал Митька. Другой такой же шарик глухо стукнул в деревянную часть повозки. Крупный редкий град стал падать на дорогу и дальше.
Митька и Шура подбежали к двери. Вскоре град повалил сплошняком. Раскаты грома приблизились и становились громче. Шура захлопнула дверь. Стали смотреть в окно. С неба обрушилась сверкающая завеса изо льда и воды, некоторое время просвечиваемая лучами солнца. Земля быстро покрывалась белым слоем. Из-за дома надвинулась черная туча. Она закрыла солнце, а потом и весь горизонт. Все погрузилось в полумрак.
Дом сотрясался от крупного града, непрерывных молний и хлестких ударов грома прямо над головой. Все вокруг стонало, стучало, гудело, хлюпало. Стало прохладно. Воздух пропитался водяной пылью.
Поднялся ветер. Начав падать отвесно, град уже летел косо то с одной, то с другой стороны. Иногда вихри воздуха закручивали каскад града в жгуты. Вот он стал барабанить по оконному стеклу. Шура схватила одеяло и выскочила на улицу, чтобы защитить окно. Но тут же вернулась, получив увесистые удары. Плача, девочка стала придерживать стекло одеялом из комнаты. К счастью, ветер быстро переменил направление.
Стихия бушевала довольно долго, а прекратилась так же внезапно, как и началась. Наступила тишина. Вскоре снова засияло солнце. Лишь сверкающий слой града на улице напоминал о том, что здесь было столпотворение.
Ребята набрали чистого града в большую миску. Митька хотел немедленно бежать домой, но босые ноги мерзли. Лед быстро таял на теплой, прогретой земле. Воздух же был сырой и холодный. Вскоре на пригорках показалась прибитая к земле трава. Преодолев широкий ручей из воды и измельчавшего града, в который превратилась дорога, Митька по пригоркам, с перебежками, добрался до дома.
То, что он увидел, ошеломило его. Молодые стебли картошки были смешаны с землей. Черемуха в палисаднике казалась растерзанной из-за изуродованных листьев и поломанных веток. Но окна дома, к великой радости, были целы. Не пострадала и тесовая крыша. Куры вышли из-под навеса и теперь толпились на границе, где лежал град, поклевывая его.
Мальчик спустился на берег озера. Там был «нижний» огород - для овощей. В лунках огурцов и капусты лежали белые круги града, а самой рассады даже не было видно. На озере, как ни в чем не бывало, плавали дикие утки и домашние гуси.
Митька понимал, что случилась большая беда. Только что люди пережили полуголодную зиму. Все с нетерпением ждали подкрепления продуктами с огородов. А они были уничтожены. Он чувствовал угрызение совести, что во время града его не было дома. Успокаивала мысль, что предотвратить беду он не мог.
Над селом стояла мертвая тишина. Не лаяли собаки, не пели петухи. И вдруг послышался отдаленный, какой-то неясный вой. Он становился все громче. Митька забрался на крышу, чтобы разглядеть, что творится на дальних улицах. Это голосили женщины. Они возвращались с плантации свеклы, которую пропалывали. И теперь, заходя в изуродованные огороды, начинали голосить и причитать. И голоса их сливались в сплошной разноголосый вой, который то усиливался, то затихал. У Митьки мурашки пошли по спине. Ему самому захотелось плакать.
Это народная скорбь выразилась в таком жутком звуке. Не огороды оплакивали женщины. Стихия стала поводом, чтобы выплакаться, пожаловаться своим мужьям, еще живым или уже погибшим, на тяжелую жизнь, на горькую долю, на свою несчастную судьбу.
Наконец, пришла мать. Она была в мокрой одежде, по пояс забрызганной грязью. Лицо ее было заплакано, волосы растрепаны, но она не голосила. На тревожные вопросы Митьки она спокойно отвечала:
- Ничего, проживем. Что-нибудь придумаем. Бог наслал на нас свою бомбежку. Стерпим и это. Господи, прости нас, грешных!
При этом колхозница крестилась.
Вошли в поверженный и распятый нижний огород. Хозяйка разглядывала его молча. Вдруг она оживилась и заулыбалась. На солнечном склоне был у нее сплетенный из ивовых прутьев парничок, похожий на огромную корзину. Заглянув в него, женщина увидела, что у нависшей северной стенки, куда град не попал, стояла нетронутая рассада. Это был ее страховой запас.
- Вот и замена есть! Картошка поднимется. Огурцы и капуста успеют вырасти. Так что не пропадем!
Вдоволь поплакав, осмотрев огороды, убедившись, что дети и куры не пострадали, женщины к вечеру стали навещать друг друга. Пришли и к Митькиной матери. Было соседкам тогда лет по тридцать пять - сорок. Но выглядели они старше. У каждой было по трое - пятеро детей.
Они уже смирились с убытками, которые нанес град. Шутили и хохотали, вспоминая, как вели себя, когда град застал их в чистом поле. Они бросились к лежавшим на краю лесопосадки вещам. Звеньевая Анисья Ивановна и здесь не растерялась. Она скомандовала:
- Стали плотно друг к другу, спина к спине! Подняли над головами сумки, куртки, фартуки, у кого что есть! И не ныть! Все живыми останемся!
Импровизированный щит, удерживаемый множеством женских рук, уберег колхозниц от града, но не от воды. Холодная, она находила щели и текла по рукам за шиворот, за пазуху. Среди работавших в поле были и калмычки из числа переселенцев. Они то и дело восклицали: «Ях, ях, ях! Ях, ях, ях!».
Грозовая туча накрыла плантацию свеклы лишь самым краем. Оборону колхозниц град не пробил, но вымочил их до нитки. И теперь, переодевшись, они смеялись над случившейся бедой и над восклицаниями калмычек. Раньше они такого не слышали. Смех их был неестественно громким.
Анисья Ивановна рассказывала:
- Как глянула я на свой огород, думала, что не переживу. Ревела, ревела, вошла в избу. Пала, переспала – легче стало!
Вечером пастух пригнал стадо коров в село. Града на пастбище не было.
Много раз видел Дмитрий Егорович за свою жизнь, как выпадал град, такой же крупный и разрушительный. Но ни разу потом не встречал, чтобы так сильно горевали люди о причиненных убытках.
Последствия стихии долго сказывались на жизни села. Молодую картошку пришлось подкапывать на полмесяца позже. С задержкой появились овощи. Недостающую пищу пополняли за счет лебеды, крапивы, лугового лука, молодых побегов рогоза, «огурчиков» аира. Этой пищей семьи снабжали главные добытчики, еще не допризывники, но уже и не мальчики – Митькин старший брат Валька и его товарищи. Желудки набивали зеленью, но сытости не наступало. Ребятишки бегали с вздутыми животами. Соседский мальчик Вовка получил прозвище «Пузан». Что интересно, он не тонул, а держался на воде, как поплавок.
Однажды Валька позвал Митьку в палисадник, подальше от посторонних глаз, и угостил небольшой краюшкой настоящего, запашистого белого хлеба.
- Только никому об этом не говори!
- А где взял?
- Украл. Поэтому и молчи. А то плохо нам будет. Этот бывший белогвардеец Тополев, заведующий складом, наворовал всего, а теперь и с хлебом, и кабана откармливает. Генку, сына его, знаешь? Здоровый, как бык. А наш ровесник. Мы его играми отвлекаем, а в это время кто-нибудь в дом к нему – шасть! Только ты молчи! «От многого немножко – не воровство, а дележка», - процитировал он поговорку Гавроша и засмеялся.
Дня три после стихии колхозницы не выходили в поле, так как там было сыро. Они старались подогнать домашнюю работу. Поправляли огороды, стирались, замачивали в озере бочки и кадушки, готовя их под будущие соления.
В это время пришел уполномоченный Министерства заготовок Адам Котеночек. Он уже не первый раз обходил дома колхозниц.
- Недоимки у тебя, Елена Евсеевна. Числится много денег, а также продуктов. Что делать будем? Акт составлять или добровольно начнете погашать недоимки?
Митька видел, как изменилось лицо матери. Она вся напряглась, как струна. Казалось, что перед ней был не уполномоченный по заготовкам, а сам Гитлер. И она, еле сдерживая гнев, сказала:
- Можете, Адам Евграфович, составлять акт. Можете дом обыскат. Если найдете что-либо съедобного, то хоть нам покажете. Не заработали мы в колхозе ни денег, ни хлеба. На базаре ничего не продавали – самим нечего есть. Единственное, что нас поддерживает, – это корова. Дает она шесть литров молока, из них мы четыре относим на молоканку. Триста литров, как положено, мы сдадим государству. Два оставшихся литра мы делим на шестерых. Можете забрать корову за недоимки. Но только вместе с ними.
И женщина указала на Митьку и его двух сестренок, смирно сидевших на лавке и во все глаза рассматривавших чужого дядьку.
- Да ладно, я все понимаю. Должность у меня такая – делать обход и требовать. Через месяц опять приду.
Картофеля в эту осень накопали в два раза меньше обычного. Зерна в колхозе получили всего полтора мешка. Как ни экономили, а к Новому году мука закончилась. Возникла опасность, что и картошки до весны не хватит. Тогда от каждой картофелины стали отрезать «жопки» (ту часть, где больше глазков) и откладывать на семена. Питались квашеной капустой, солеными огурцами и зелеными солеными помидорами. Иногда ели редьку с солью.
Валентин с друзьями, несмотря на морозы и бураны, отправлялись за многие километры на плантацию свеклы. Там перелопачивали заваленные снегом кучи мерзлой ботвы. Измученные колхозницы, обрезая свеклу уже при белых мухах на пронизывающем ветру, часть корнеплодов припрятывали в ботву от глаз начальства. Чтобы быстрее закончить работу. И теперь эта мерзлая свекла, нарезанная кружочками, сваренная в русской печи, черная по виду и противная на вкус, тоже служила пищей.
У Митьки от всей этой пищи болел живот, и он сильно исхудал. Всю зиму он и его сестренки вынуждены были безвылазно находиться в избе, так как не было у них зимней одежды и обуви. Вечерами сидели без света, довольствуясь теми отблесками, которые вырывались из щелястых дверец печки-голландки. Часто вместе с ними коротали вечера Валька и его товарищи. Обсуждали вести с фронта, всякие небылицы. Митьку поражало то, что в степи находили замерзших людей. Был среди них и уполномоченный Адам Котеночек. Когда его нашли, то уничтожили все его записи.
Умерла в своем доме овдовевшая Мария Петровна Юношева. Когда заглянули к ней соседи, она лежала в постели недвижимой. Двое ее сынишек, четырех и шести лет, сидели рядом с ней в углу кровати и шепотом говорили:
- Мама уснула. Она уснула.
Их забрали к себе родственники.
К концу февраля картофель в доме закончился. Когда становилось невмоготу, брали из «неприкосновенного запаса» поштучно семенной материал и варили прямо со шкуркой. Каждому доставалось по два обрезка картошки. В это трудное время в дом часто приходили нищие и цыганки просить милостыню. Митькина мать, женщина верующая, раньше никогда не отказывала побирушкам. Но на этот раз она ничего не могла выделить цыганкам и стала объяснять им, что сами бедствуют.
- Уже даже «жопки» едим, - объясняла она. Да разве цыганки могли понять, что значит для сельских жителей остаться без семян? Уходя, они озлобленно сказали:
- Ну и ешьте свои жопы!
Весной пришлось более крупные обрезки картофеля еще раз разрезать, так что огород засадили полностью. Снова на выручку пришла молодая трава и водоросли. Жизнь пошла по новому кругу. Приближалась вторая годовщина начала войны.

ЭПИЛОГ
Отец Шуры вернулся с войны невредимым, а Митькин – без левой руки. «Недоимки» списали спустя несколько лет после войны. Митька уехал учиться в техникум, а затем служил в армии. Шура родила мальчика, но ее парень на ней не женился. Надька в 16 лет выскочила замуж за бывшего заключенного, намного старше ее, но вскоре умерла от туберкулеза.
Дмитрий Егорович и сейчас еще, почти семьдесят лет спустя, не может забыть, как голосили после градобоя женщины, оплакивая поверженные огороды и свою горькую судьбу. Много раз видел он побитые градом поля, сады и огороды. Но порядок жизни был уже другой. Людей теперь не оставляли один на один со стихией. Но до этого не каждому суждено было дожить.
Василий ХРАМЦОВ. 29.06.09.

Василий ХРАМЦОВ. ФАРИСЕИ

maxterdesign — Thu, 18 Dec 2025 16:27:59 GMT

ФАРИСЕИ
Рассказ
Александра стояла на автобусной остановке и оживленно разговаривала с женщиной. По их позам было видно, что беседуют они уже давно. Я поприветствовал старую знакомую. Ее подруга будто того и ждала и поспешно попрощалась.
- Извините, - сказал я, - прервал вашу беседу.
- Все нормально. Как раз ее автобус подошел.
Оглянувшись, я увидел, что женщина устремилась в открывающуюся дверь тормозившего автобуса.
Мы с Александрой когда-то работали в соседних организациях, в одном здании. Здоровались. Она была незамужней. Заведовала фотолабораторией. О ней говорили кое-что пикантное. Будто бы она была виновницей в том, что ее приятель лечился у венеролога. Не знаю, повлияли ли ее «подвиги» или действительно возникла производственная необходимость, но она попала под сокращение. Поговаривали, что после этого примкнула к баптистам.
В те годы я почти ежедневно ездил после работы на мопеде мимо ее частного дома на дачу. Иногда заставал ее на улице в компании взрослой дочери. Перебрасывались несколькими фразами. Однажды, когда мотор отказал, я оставил свою технику у нее во дворе. А когда мне потребовался фотообъектив для фотоаппарата «Зенит», Александра незадорого продала его мне. Правда, оказалось, что он не совсем исправен. Но об этом она меня не предупредила.
С тех пор прошло много лет. Уже давно были проданы дача и мопед, и я не появлялся на той улице. Не пересекались мы и в городе. И вдруг такая неожиданная встреча.
Симпатичное лицо Александры плотно облегала косынка, завязанная вокруг шеи. От этого оно выглядело довольно привлекательным, но казалось каким-то неестественно маленьким.
- Сколько лет, сколько зим! Чем занимаетесь, где работаете? – спросил я.
- Нигде. Уже два года, как на пенсии.
- Что вы говорите! Получается, на шестнадцать лет меня моложе, а уже на отдыхе! Где живете: в своем доме или у родителей в Молдавии?
- И там, и там.
- У вас, видимо, и внуки есть?
- Дважды бабушка уже.
Вспомнили общих знакомых. Я похвастался тем, что не сижу без дела, еще сотрудничаю со своей организацией и доволен этим. Несколько рассказов написал и опубликовал.
- Не о том надо сейчас заботиться! О душе пора подумать! – вдруг заявила Александра.
Такого совета или пожелания я никак не ожидал. Она невольно затронула самую нелюбимую мною тему - о религии. Тут только я вспомнил, что она – баптистка. А значит другого от нее ожидать не приходится. Ее слова живо напомнили мне бесцеремонных незнакомок, останавливавших меня на улице. Я отмахивался от них и не вступал в полемику. А тут меня прорывало.
- Почему мне не нравятся сектанты, - сказал я в сердцах, - так это потому, что они какие-то нахальные. Ну, чего вам от людей нужно? Кто вы такие, чтобы навязывать другим свои убеждения?
- Сказано – проповедуй…
- Кому сказано, вам? Если нагрешили, так отмаливайте грехи свои, но не лезьте к людям, не стройте из себя исключительных. Я в детстве крещеный и признаю православие. Ведь кроме вас, баптистов, есть еще адвентисты седьмого дня, свидетели Иеговы, кришнаиты, сатанисты, молокане и еще многие другие, всех не упомнишь. И что – только у них истинная вера, а наша исконная, православная ничего не значат? К вам не идут, так вы готовы за руки хватать людей на улице и тащить в секты.
«Вам что, с выработки грехи снимают?» - хотел было я съехидничать, но сдержался. На лице собеседницы отразилось мучительное раздумье. Она, очевидно, подумала, что я могу знать некоторые факты ее биографии.
- До свиданья! - быстро сказала Александра и устремилась к подходившему маршрутному такси.
А я пошел своей дорогой. При этом размышлял о том, что вряд ли эти, пристающие к нам на тротуарах, на остановках, в любом другом месте люди искренне верят в Бога. Вот они-то и есть фарисеи нашего времени! Веруют на показ, играют роль фанатов, спасителей человечества. Прослушали пару проповедей своих пастырей. Получили на руки листовки или брошюры, отпечатанные в заграничных типографиях. И уже воображают из себя учителей, апостолов. Лучше бы им преподали правила хорошего тона.
Чтобы вовлечь людей в разговор, они задают незамысловатые вопросы. Видимо, совсем недавно в своих сектах получили ответы на них и очень гордятся этим. Молодая женщина и ее пожилая подруга как-то спросили меня, остановив: «Знаете ли вы имя Бога?». Другие две бесцеремонные красавицы, нагнав меня, на ходу задали вопрос: «Известно ли вам, что такое конец света?». При этом пыталась вручить мне красочную листовку. Меня это почему-то задело за живое. Я остановился и задал им встречный вопрос:
- Сравните свой возраст и мой. Кто из нас больше прожил и больше знает? Кто у кого должен учиться? Я, в отличие от вас, знаю, что такое конец света.
Они начали говорить что-то заученное, а я ушел от них с чувством отвращения. Пусть готовятся к концу света, а я еще поживу. Я еще поживу! Смело иду на восьмой десяток!
…В самое лютое военное время, когда немцы на своей шкуре испытывали, что такое русские морозы, в нашей сибирской хижине, называемой также хатой или избой, было тоже холодно. Укрывшись «дерюжкой», сидел я на еле теплой русской печи и потихонечку умирал от голода и болезни. Из угла, где находилась божница, за мной постоянно наблюдал с иконы Иисус Христос.
В голове возникали неясные мысли. Бог даровал нам жизнь? А потом? Мысли эти были на уровне чувств. Словарный запас у меня был слишком мал.
Мать моя была верующей, а отец – коммунист. Он побывал на фронте, через полгода вернулся без левой руки. Теперь выполнял мирное партийное поручение - возглавлял сельский совет. Но икону Иисуса Христа в блестящей оправе из фольги, обрамленную вышитым полотенцем, по требованию матери все же оставил в доме. И я, получалось, находился между двух огней: верующей матерью и неверующим отцом.
Был я крещеный и имел крестного отца и крестную мать. Даже шутка бытовала в семье: «Ваську кололи и Ваську крестили!». Когда я первый раз ее услышал, то ничего не понял. Старшая сестра Шура расшифровала мне эту загадку.
…Отец мой, механизатор колхоза, тогда еще молодой коммунист, был против моего крещения. Он не хотел получить за это порицание по партийной линии. А его мать, моя бабушка Любава, не могла допустить, чтобы ее любимый внук остался нехристем. Так и схлестнулись надо мной воли двух сильных личностей.
Бабушка была женщиной мудрой, себе на уме. Она решила перехитрить сына. Трудность состояла в том, что церковь находилась в соседнем селе, в пяти километрах от нашего дома. Вместе с мамой, Еленой Евсеевной, а также взрослыми племянниками бабушка в деталях разработал операцию. Оставалось ждать.
Родился я в октябре. А в ноябре, с наступлением первых морозов, отец решил заколоть откормленного на мясо кабанчика Ваську. Позвал друзей на помощь. Дело это хлопотное. Повзрослев, я много раз видел, как это делается. Кабана или свинью валят на бок и вонзают в сердце острый нож. Визг животного слышен на всю округу. Потом тушу выносят во двор и раскладывают вокруг нее костер из соломы – смолят. Позднее обжигать стали паяльными лампами и газовыми горелками. Но правильным до сих пор считается смоление соломой. Мясо от этого будто бы вкуснее.
Бабушка все рассчитала. Будущий мой крестный отец, Петр Семенович, тогда еще неженатый парень, подогнал к концу огорода конную подводу. С ним была и будущая моя крестная мать – незамужняя двоюродная сестра Анна Петровна. Завернув меня в теплое одеяло, бабушка Любава ждала от моей мамы сигнала. Как только Ваську-кабана повалили и он издал свой оглушительный поросячий визг, бабушка незаметно вышла из дома и поспешила к подводе.
Отец и не заметил, как меня, уже крещеного, привезли домой и распеленали. Несколько минут спустя мужчины, разделав кабана, умыли руки. За столом, отведав свеженины под рюмку-другую самогонки, приятели шумно разговаривали. Необычно весело было и детям, забравшимся на русскую печь. Там сидели восьмилетняя Шура, шестилетний Валентин и их сверстники из соседних домов.
- Что вы там хихикаете? – спросил отец.
- А мы сочинили: «Ваську кололи и Ваську крестили!».
Великая тайна открылась. Теперь уже все хохотали. Вопреки ожиданиям, отец не рассердился на свою мать. Когда колют кабана, у людей всегда хорошее настроение. И никому не хочется ссориться.
…Так вот, сидел я, раб божий Василий, на печи. Не знаю, почему я в тот зимний день был предоставлен самому себе. Где-то на Западе рвались снаряды и бомбы, гибли люди. А я вдали от фронта потихонечку умирал. Не было мне тогда еще и семи лет. И я думал о том, что если мне суждено умереть, то сейчас самое время, пока дома никого нет. Придут, а я уже «холодный». Так говорили о покойниках, которые появлялись почти в каждом доме.
Временами я как будто оказывался не в комнате, а в незнакомом мне месте. При этом куда-то летел, парил над землей. А земля выглядела необычной. Она походила на ухоженный огород, только очень огромный. И лунки на ней были огромные, продолговатые, метров пять в длину. Расстояние между ними превышало размеры их их раза в два. И были они без дна, выглядели как отверстия в метровой толще почвы. И этот ноздреватый слой земли ни на чем не держался. Он парил, как облака, метрах в трех-четырех над другим слоем земли, но уже как будто бы сплошным.
Летел я по собственной воле. Поняв устройство «огорода», я нырнул в лунку и оказался парящим между двумя слоями земли. Там царило слабое освещение. Боясь заблудиться, я преодолел всего два окна и через третье вылетел на поверхность. Но что-то тянуло меня вновь и вновь залетать под землю, в этот таинственный и жуткий полумрак, и я это делал. При этом мое сознание было все время начеку. Я старательно запоминал дорогу и вел счет лункам. В какой-то момент пришло ощущение усталости. Я повернул обратно и тем же путем возвратился к исходной точке. Силы оставили меня, я лег на мягкую землю и отключился.
Очнувшись, я не мог понять, был ли это сон или явь. Я видел все очень отчетливо. Сознание мое было ясным. Маршрут четко вырисовывался в моей голове. И только невероятная усталость и подскочившая температура свидетельствовали о том, что со мной что-то происходило.
Болезнь не отступала. Я не раз еще погружался в странное состояние и улетал под землю. Держался знакомого маршрута. И только один раз захотелось мне проверить, нет ли таких же отверстий во втором слое земли. Я уже стал всматриваться в полумрак и даже увидел куда-то ведущий ход. Но тут какая-то грубая сила швырнула меня на поверхность. Кто-то тряс меня за плечо. Я открыл глаза и увидел маму. Она растолкала меня, чтобы напоить настойкой трав. С этого дня я пошел на поправку.
Своих убеждений в ту пору я еще не имел. Помнил, как зашивали отцу в шапку «сохранную молитву», провожая его на войну. Потом говорили, что именно она спасла солдата от гибели. Мама часто крестилась, шептала молитвы. Делала она это очень искренне. Постепенно и я приобщался к вере. Когда к нам заходили побирушки, мама отдавала им последний кусочек хлеба. Видя недоумение на наших детских лицах, она говорила: «Может быть, сам Боженька к нам приходил переодетый, чтобы проверить, есть ли у нас сострадание?». А мне жалко было еды.
Глядя в угол, где была икона, я подумал: «Пусть Господь меня покарает или спасет от гибели», - и стал готовиться к отважному поступку.
Выбравшись из своего логова, я взобрался на табуретку и на миг замер, оказавшись лицом к лицу с ликом Иисуса Христа. Собрав все свое мужество, я прошептал: «Боженька, сделай так, чтобы в нашем доме появились еда и топливо. Не хочу умирать». Я впервые так близко видел икону. Оказалось, что это обычная доска, а на ней грубый, с глубокими трещинами рисунок. Издали всего этого не заметно.
Я несколько раз перекрестился. Долго стоял перед иконой, все более и более убеждаясь, что это – дерево, а на нем – рисунок. Вспомнились слова отца, говорившего то же самое. И я вдруг решил, что никакой помощи от этого изображения не получу. Не знаю почему, но я плюнул на икону. Видимо, хотел в чем-то убедиться или испытать свою храбрость. Со страхом ожидал, что тотчас последует возмездие и я или превращусь в камень, или заживо сгорю. Но ничего не случилось. Только слюна потекла тонкой струйкой по пыльной доске, по лику Иисуса Христа.
Я еле справиться с оцепенением от охватившего меня чувства, как входная дверь стремительно распахнулась. Я в ужасе оглянулся. На пороге стояла мама. Я так ей обрадовался! Как спасению, как вечной выручке.
-Что ты там делаешь? - спросила она.
У меня сердце все еще было в пятках. Но как можно спокойнее я сказал:
- Пыль накопилась на иконе, я ее вытираю.
И стал рукой размазывать свою слюну. Мама тут же подала мне тряпку, и я хорошенько вытер иконную доску.
Мы, голодные дети войны, подрастали, и по пути в школу в соседнее село Кашино, где меня крестили, не раз говорили о том, что есть на свете великая несправедливость. Полуголодные, плохо одетые, мы старались понять, почему нам выпала такая доля? Конечно, Гитлер виноват. Но только ли он? Произвести нас на свет было и желание, и как бы даже чье-то благословление. А вот когда мы уже живем и ходим в школу, то никому до нас нет дела. Хочешь – живи, не хочешь – помирай. А вырастем – сразу о нас вспомнят. И хлеб для людей будем выращивать, и в армию пойдем служить, родину защищать. Так оно и было.
…После учебы в техникуме я должен был ехать на работу на Дальний Восток. Прощаясь с родными местами, я в задумчивости проходил знакомой тропинкой вдоль озера. У самого берега в воде лежала наполовину заиленная пластина величиной с лист бумаги. Взяв и отмыв ее, я был поражен: у меня в руках была икона Божьей Матери с Младенцем, отлитая в бронзе. Откуда она взялась? Как она оказалась в воде? Много людей проходило в том месте, но почему они не увидели икону?
Когда я показал находку матери, она посоветовала:
- Раз она далась тебе в руки, значит так надо. Возьми ее с собой.
Икона была со мной и на работе, и на службе в армии. А однажды она исчезла. Я до сих пор не могу понять, где и когда ее не стало. Забрал ли ее старшина в ротной каптерке? Или выкрал вор в поезде? «Значит, кому-то она стала нужнее, чем мне». Я размышлял о ней, как о ком-то живом. «Ей виднее», - думал я.
Много пришлось пережить мне в жизни, помыкаться по белу свету. Судьба реально уберегла меня от бандитского ножа, от несчастного случая. Недруги и завистники не раз подставляли меня. Но каждый раз по совпадению самых неожиданных случаев замыслы их срывались. Похоже, что с того дня, когда испытывал я свою веру, стоя перед иконой, а может быть и с самого дня рождения, а вернее, с дня крещения, присматривает за мной могучий ангел-хранитель. Мне кажется, что он был со мной всегда и везде. Я сужу о нем по делам, по удачным стечениям обстоятельств, по результатам сбывшихся мечтаний. Такая вот судьба.
Бывает, снится мне тяжелый сон. Иногда это бык, который за мной гонится. Куда бы я ни укрылся, он меня находит. И вот уже, кажется, не миновать его острых рогов. Я понимаю, что это не просто бык. Он парализует мое сознание, я не могу шевельнуть ни рукой, ни ногой. И тогда, собрав всю волю и силу, я начинаю креститься онемевшей рукой. От этого движения просыпаюсь с ощущением победы над злом. И сам себе удивляюсь: как глубоко в душе хранится вера православного человека! Крестили меня младенцем, когда я ничего не смыслил. Казалось бы, бесполезный труд. А вот ведь не зря. До сих пор ощущаю я в себе что-то вроде светлого заряда, некий несгибаемый чистый стержень, на котором зиждется все мое существо. Может быть, это и есть бессмертная душа, данная Богом?
Теперь на моем столе другая, очень дорогая мне икона - святого Василия Великого. Несколько лет назад прислал ее мне персонально настоятель Свято-Покровского кафедрального собора нашего города покойный Николай Николаевич в день моего Ангела. Это была для меня большая честь и полная неожиданность. И теперь каждый раз в Старый Новый год, который совпадает с днем моего Ангела, я вспоминаю светлый образ Николая Николаевича. И все больше убеждаюсь в том, что истинная вера не нуждается в афишировании. Если она есть, то ее не спрячешь, а если нет, то, как бы ты красиво ни говорил, все это – пустые слова.
Василий ХРАМЦОВ.

Василий ХРАМЦОВ. УХОДИЛИ КОНИ В АРМИЮ

maxterdesign — Wed, 17 Dec 2025 23:33:27 GMT

Дети войны
УХОДИЛИ КОНИ В АРМИЮ
Жизнь в деревне, несмотря на людское опустошение, шла своим чередом. Вспахивали землю, засевали ее пшеницей, овсом и рожью, сажали и обрабатывали картошку, свеклу, арбузы и дыни. И даже пары пахали. Правда, давалось это неимоверным напряжением сил. Не было ни выходных, ни праздников, ни банных дней. Молодежь думала, что это и есть нормальная жизнь, так как другой не знала. Поэтому и смеялась, и шутила, и влюблялась. И даже кое-кто родился в это время.
Вот на паровую вспашку поля Вовку, ученика четвертого класса, и направили. А вернее сказать – мобилизовали. Тогда не принято было отказываться от любой работы. Школьники гордились тем, что нужны, что могут хоть как-то участвовать во всеобщем труде.
В конные плуги впрягали по три лошади. Таких упряжек было две. За плугами ходили юноши-допризывники Николай и Сергей. А правили лошадьми верховые - Вовка и Петька Евсюков.
День за днем, день за днем пахали они землю. К вечеру валились с ног. И научились жить на казарменном положении - на полевом стане. Спали на нарах, порытых свежей запашистой соломой, вповалку, не раздеваясь. Сон их был крепок и здоров.
Кормили их из общего котла жиденькими супами. Давали по куску хлеба. Вовке навсегда запомнился гороховый суп. В миске в желтоватой прозрачной юшке плавало несколько горошинок, два-три кусочка картофеля. Когда он вылавливал их, то долго держал во рту. Вкус у них был необыкновенно приятный. Видимо, потому, что в том же бульоне варилось мясо. Его давали взрослым мужчинам, которые выполняли тяжелую физическую работу. Малыши это правильно воспринимали нормально и никогда не просили мяса.
Вовка управлял молодым рослым жеребчиком, который очень добросовестно тянул плуг. Мать его, пожилая кобылица, еле натягивала постромки, шагая рядом. Мальчику даже казалось, что жеребчик сознательно так налегал на работу, чтобы пожалеть свою мать. Он постоянно поглядывал в ее сторону и после этого еще более старательно тянул плуг. Вовка полюбил их обоих за такую привязанность и взаимовыручку.
Находясь по пол суток верхом на лошади без седла, «в охлюпку», мальчики так набивали себе задницы, что на них образовывались раны. Очень трудно было примоститься на хребте лошади, чтобы не было больно. Но они упрямо преодолевали боль. И лошадям сбивали хребты до крови. Но ничего другого придумать не могли. Надо было работать, пахать землю.
Время от времени назначались исследования лошадей, которые в селе называли «малеин». Слово запомнилось навечно. Значение его понимали все: будут отбирать лошадей для фронта. Позднее Вовка узнал, что малеин – это препарат, который используется при исследовании.
Происходило это так. Всех колхозных лошадей привязывали к коновязи и держали сутки. И внимательно изучали воздействие препарата. По известным им признакам ветеринары отбирали здоровых лошадей. А на остальных, естественно, нагрузка в колхозе возрастала.
Вот работу в поле и прервала такая команда - отправить всех лошадей «на малеин». Все несказанно обрадовались этой вести: побывают дома! Быстро распрягли лошадей, сели на них верхом и под руководством шальных допризывников Николая и Сергея помчались в село, до которого было километров восемь.
Скакать верхом на дальнее расстояние без седла, со сбитой попой – это испытание не из легких. Жеребчик на скаку оказался очень тряским. Подстеленная на его спину маленькая фуфаечка – вовкина единственная и первая теплая одежда - постоянно сползала и грозила свалиться в любое время. Придерживая жеребчика, он несколько раз поправлял подстилку, но она съезжала снова и снова. И, наконец, оказалась на земле.
Боясь потерять драгоценную одежку, мальчик остановил коня и подобрал фуфаечку. Жеребчик, отставший от других лошадей, танцевал на месте, косил на него глаза. Обычно дети, когда садились на лошадь, подсаживали друг друга. Или им помогали взрослые. На смирных лошадей взбирались самостоятельно, опершись о лошадиное колено передней ноги.
Танцующий жеребчик не давал наезднику шансов сесть на него верхом. Мальчик понимал, что нетерпеливый конь вот-вот взовьется на дыбы и ударит его копытом или укусит. И он решил отпустить его. Преодолевая страх попасть под копыта, закрепил поводья уздечки на шее жеребчика и отошел в сторону. Задрав голову, распустив по ветру гриву и хвост, его подопечный ринулся догонять лошадей. Вовка переживал, как бы он не попал под поезд на железнодорожном переезде.
Прихватив свою стеганую фуфаечку, юный пахарь пустился бегом сначала по полевой дороге, а потом по прямой тропинке через лесопосадку. Бежать ему предстояло километра три. Слезы душили его, но он не давал им воли. А потом на бегу и совсем успокоился. Ему было обидно, что спутники даже не оглянулись, не проявили никакого интереса к тому, что с ним произошло. А ведь он был еще совсем ребенком. И больше всего он боялся, что над ним начнут смеяться из-за того, что он не справился с лошадью и оказался пешим.
Когда Вовка явился в село, жеребчик был уже привязан и смирно стоял около своей матери. У коновязи было около тридцати лошадей. Пахари уже разошлись по домам. Дед Тит и дед Иван, следившие за порядком, сделали вид, что и не заметили его появления. Никто ничего не сказал ему ни в упрек, ни в похвалу. Как будто ничего не произошло! Будто не его бросили в чистом поле наедине с горячим конем! Будто и не он поступил осмотрительно, закрепив поводья.
Вовке ничего не оставалось, как пойти домой, что он и сделал. К лошадям пришел на следующий день. Кроме деда Тита и деда Ивана здесь были еще два ветеринара в гражданской одежде и четверо военных, а также весь состав пахарей. Все с волнением наблюдали, как некоторых лошадей отводили в сторону и передавали военным.
Было отобрано восемь лошадей, среди них особо выделялся своей статью молодой жеребчик. Он вел себя беспокойно, вертелся, постоянно натягивал поводья и отрывисто ржал. Во взгляде его можно было прочесть и недоумение, и ярость. Мать, опустив голову, отвечала ему глухим коротким звуком, как бы говоря: терпи, сынок, такова наша лошадиная доля.
Улучив момент, мальчик подошел к жеребчику. Он присмирел, наклонил к нему голову. Вовка нежно погладил его горячую морду. И вдруг из глаз коня покатились слезы. Он как бы жаловался на свое безысходное положение, на то, что предстоит разлука с матерью. И будто понимал, что впереди его ждут нелегкие испытания.
На спину молодому коню положили седло и затянули подпругу. В седло лихо вскочил один из солдат, и жеребчик рванул с места в галоп. Он был грациозен. Люди провожали его восхищенными взглядами.
Сделав несколько кругов, военный остановил горячего скакуна. Ему подали поводья от другой лошади. Так, сидя верхом на одной и ведя другую лошадь в поводу, все четверо отправились в путь на железнодорожную станцию. Вовка долго смотрел им вслед, пока они не скрылись из вида.
Зябь в колхозе больше не пахали, не хватало лошадей. К тому времени поспели травы, и людей перекинули на сенокос. Вовке и там нашлась работа.
Василий ХРАМЦОВ.
(Имена в автобиографическом рассказе заменены).

Василий ХРАМЦОВ. УРОКИ ТРУДА

maxterdesign — Wed, 17 Dec 2025 22:35:26 GMT

УРОКИ ТРУДА
Дело было в Кемерово в середине зимы. Как будущие техники разведочного бурения, мы, двое учащихся Осинниковского горного техникума, проходили практику на буровых вышках. Шла разведка угольных пластов. Жили в общежитии. Работали в разных сменах.
И вот однажды, когда я был не на смене и отдыхал, в комнату ввалился старший буровой мастер и скомандовал:
- Собирайся, поедешь с нами. На буровой авария.
Есть пословица: «Долго ли голому одеться - только подпоясаться». Так и мне. Надел пиджак, студенческую шинель, шапку - и готов! Через минуту уже сидел в открытом кузове ГАЗика, на откидных скамейках которого уже разместились четыре человека. Я уселся рядом с женщиной, которая поверх полушубка была одета еще и в огромную шубу, в наших краях такую называют «тулупом». И машина тронулась по накатанной зимней дороге.
Ехать нам предстояло километров тридцать до села Латыши. Мороз стоял крепкий, и из-за ветра, возникавшего от скоростной поездки, он тут же начал пробирать меня до костей. Но мне, сибиряку, не привыкать к таким условиям. Первый год учебы в техникуме я всю зиму проходил в одном пиджачке, и ничего. Это потом нас одели в шинели.
Я не сидел камнем, а шевелил руками, плечами, ногами. И видно было, что мороз меня донимает. Женщина предложила устроился рядом с ней под ее огромным тулупом. Я отказался. Мне, восемнадцатилетнему горячему парню, не хотелось выглядеть слабаком. Да и не мог себе представить, как это я усядусь в обнимку с молодой и очень симпатичной женщиной. Приглашения спрятаться от мороза под шубой последовали еще раза три.
Когда мы приехали на буровую, то я не чувствовал ни рук, ни ног. Срочно стал разминаться, впрочем, как и все пассажиры. А это были рабочие с нашей буровой вышки, только из других смен. Женщину в тулупе увезли в село, видимо, домой.
Дежурная смена из трех человек, среди них одна женщина, ремонтировала буровой станок и не могла с этим справиться. Работали на площадке около буровой вышки. Вокруг стоял густой пихтовый лес. Горел небольшой костер. Чтобы заменить поломавшуюся огромную шестерню, нужно было снять ее с оси. А вот ось-то, диаметр которой сантиметров восемь, и не хотела покидать свое насиженное место.
Выбивали ее десятикилограммовыми кувалдами. Кто-то стучал ими, как молотком. А вот один из приехавших, взявшись за самый конец рукоятки, поставил кувалду на место удара, а потом, отдернув ее за спину, через голову с придыханием ловко хлестанул по оси. Потом еще и еще раз. И было понятно, что удары таким способом, «вкруговую», самые сильные и эффективные. Было приятно смотреть, как этот не очень то и крупный человек так ловко орудует тяжелым инструментом.
Мне не терпелось повторить движения мастера удара. И, что интересно, у меня получилось с первого раза! Кувалда после сложной траектории за моей спиной ударила в то место, которое я наметил. Обрадовавшись, я стал колотить по оси, все более увеличивая скорость полета инструмента. Я понял «секрет» такого удара. Во-первых, амплитуда замаха была максимальной. Во-вторых, когда кувалда летела к точке удара, нужно было слегка потянуть ручку на себя. От этого скорость инструмента становилась максимальной.
Мне понравилась эта работа. Я разогрелся. И уже казалось, что мороза вовсе и нет. Снова и снова я брался за кувалду, перехватывая очередь. Удар «вкруговую» отработал до тонкостей и действовал совершенно уверенно. Наконец мы выбили злополучную ось из гнезда. И я был горд тем, что в этом была и моя заслуга.
…Следующая практика проходила в Алтайских горах на прииске, добывающем золото. Для нас, буровиков, нет разницы, на какое полезное ископаемое вести разведку. Обычно буровые работы ведутся с поверхности земли. А на прииске мне довелось работать глубоко под землей, вести горизонтальное бурение в твердых породах алмазными коронками.
В пробуренные скважины взрывники вставляли динамит и взрывали золотоносную руду. Кстати, после взрыва и проветривания в штольню первыми входили начальник рудника или главный инженер в сопровождении горных мастеров и представителей правоохранительных органов. Это потому, что бывали случаи, когда на виду оказывались самородки золота. Рабочие припрятывали их и потом тайно выносили. Вот этого и старались не допустить представители администрации.
Взорванную руду отправляли в нижнюю штольню, спуская ее через вертикальные выработки. Она попадала в вагонетки, которые везли ее на обогатительную фабрику. А там руду дробили и извлекали из нее золото.
Но крупные куски не проходили через решетки, установленные над вертикальными выработками. Так регулировались размеры поступающего сырья. Глыбы накапливались рядом с решетками, и тогда в штольню направляли рабочих с кувалдами и ломами, чтобы раздробить эти негабориты и отправить вниз. Однажды и я был назначен на такую работу.
Нас было трое: двое местных парней и я. Ребята были крупными, крепкими. Я отставал от них по всем физическим параметрам. Парни казались мне неинтересными. Я судил об этом по их плоским шуткам, которые вызывал у них веселый смех, и по беспрерывным матам. Мне они платили той же монетой и держались особняком.
Путь мы освещали карбидными лампами. В угольных шахтах таких не увидишь: они взрывоопасны, так как горят открытым огнем. Освещенное пространство было небольшим, поэтому мы видели только то, что у нас под ногами да на три-четыре шага впереди. При таком освещении горная выработка казалась мне фантастической, а мы шагали как будто в преисподнюю. От путешествия в неизвестность мне было весело.
По всему было видно, что парни здесь уже бывали. При подходе к завалу глыб они вдруг заявили, что будут работать отдельно, и ушли в глубину штольни. Там, видимо, была другая куча руды. Не надо быть большим психологом, чтобы понять: они считают, что я слабее их, и вкалывать за меня не собираются. Они явно рассчитывали, что я не справлюсь с работой, и это даст им повод посмеяться надо мной.
Удобно установив карбидную лампу, я приступил к работе. Из глубины штольни тоже раздались приглушенные удары о камни.
Вот тут мне и пригодилось умение работать кувалдой «вкруговую». Выбирая наиболее тонкие края кусков руды, я обрушивал на них удар огромной силы. Они отлетали со щелчком и шумно летели вниз сквозь решетку. От этого возникало очередное удобное место для удара. Вскоре я вообще освоился с работой камнедробильщика, определив направление расслоения руды. Круша глыбы одну за другой, я ни разу не воспользовался ломом.
Разумно распределив силы, временами перекуривая, я часа за три отправил все негабаритные куски через решетку вниз. Присев отдохнуть, я прислушался. В глубине штольни продолжали стучать ломы и кувалды. Когда я подошел к парням, то увидел странную картину. Очередную глыбу они долбили ломом в самую толстую ее часть и периодически били туда же кувалдой. Так они действовали до тех пор, пока руда не разваливалась. Потом принимались за очередной кусок.
Один из них с ехидцей спросил:
- Ты что, бросил работу?
- Нет, я ее выполнил.
Они дружно засмеялись. Потом один сказал другому:
- Ну-ка сходи, посмотри, что он там «наработал».
Новоявленный контролер, светя себе карбидной лампой, вскоре вернулся и подтвердил, что глыбы руды исчезли.
- Как ты это сделал? – обступили они меня. Не долго думая, я взялся за кувалду и, к изумлению здоровяков, тут же за один прием расколотил несколько кусков рудыды. Они поняли смысл моих действий, но работать кувалдой как я не умели. Они по-прежнему стучали ею как молотком, и эффект от этого был незначительный. Пришлось мне вплотную приняться за дело, и вскоре гора камней была отправлена в вагонетки.
Возвращались мы из штольни в хорошем настроении. Наряд был выполнен полностью и качественно. Ребята уже не сторонились меня, а шли рядом, по бокам от меня. И в голосе у них появились дружеские нотки.
Василий ХРАМЦОВ.

Василий ХРАМЦОВ. УБИЙЦА СТЕПАНА КОРНЕЕВИЧА

maxterdesign — Sun, 14 Dec 2025 01:45:04 GMT

Дети войны
УБИЙЦА СТЕПАНА КОРНЕЕВИЧА

Каждый колхоз, а в селе их в годы войны было три, держал одного, а то и двух быков-производителей при стаде коров. Все знали, что они опасны. Бык нашего колхоза иногда гонялся за людьми. В стадо домашних коров его пускали не иначе, как привязав на рога доску. От этого он мог видеть только по бокам. Тогда он был не опасен.
Коров колхозников пас Степан Корнеевич, прозванный в народе Стехой. Это был тихий вдовый мужчина, воспитывавший девочку-подростка Маню. На фронт он не попал по болезни.
Когда посреди дня стадо коров ложилось отдыхать, к пастуху приходила Маня. Степан садился на пригорке и принимал принесенную нехитрую пищу. Рядом укладывался громадный бык. Пастух трепал его по загривку, разговаривал с ним. И предположил, видимо, что с быком он совсем подружился.
Однажды случилось непредвиденное. То ли сам Степан Корнеевич снял с рогов доску, или узлы развязались со временем. Но только доска с рогов быка свалилась. Бык моментально вскочил на ноги, дико озираясь. Определившись, где он находится и, увидев рядом пастуха, он со страшным ревом, который долетел и до села, набросился на человека.
На пастбище прибежали скотники. Кнутами и вилами они оттеснили разъяренного зверя. Но Степан Корнеевич был уже мертв. Производитель выместил на нем всю свою злобу на людей за то, что они постоянно лишают его свободы. «От судьбы не уйдешь. Не взяли на войну, так дома погиб», - говорила местная колдунья тетка Арина.
С того времени доску с рогов быка все лето не снимали. До тех пор, пока не заканчивался пастбищный период. Зимой держали производителя на привязи в стойле.
Но вот наступил март-бокогрей. В это время, как всегда, некоторые жители, в том числе и наша семья, выгнали застоявшихся коров на луг за Алей, где они находили подножный корм. Отпустили на приволье и колхозного быка, не привязав на рога доски. Но на ночь он в село не уходил, так и ночевал на лугу. Опасался, видимо, что его снова привяжут. Поэтому мы и не боялись встречать коров.
С наступлением теплых дней поверх льда на реке появилась вода. Однажды по беспроводному телеграфу доносилась весть: «Бориха тронулась!». Это - приток Алея в верховьях реки. После такого сигнала коров на луг больше не пустили.
Бык ждал подруг и день, и два, и три. А когда отправился в село, то обнаружил, что уровень воды в реке поднялся метра на два, лед отошел от берегов, дороги больше нет. Так и остался он отрезанным от села.
Вода стремительно прибывала. Вскоре река и вовсе вышла из берегов, стала заливать луг. Бык отступал и отступал от нее, пока не оказался на крошечном островке где-то в километре от реки. Время от времени он издавал тревожный рев, который далеко разносился над водой. «Так ему и надо!» – говорили некоторые, кто не мог простить ему расправу над Степаном.
Ответственные за сохранность животных скотники всполошились. А это были старики и женщины. За гибель быка-производителя по головке не погладят. Они сами и их родственники толпились у реки, не в силах что- либо предпринять. Мы, детвора, вертелись тут же.
Бык уже стоял в воде. Беспокойный рев раздавался все чаще и чаще. Наконец мы увидели, как он решительно направился вброд по направлению к людям. А когда дошел до русла реки, в котором вода неслась с огромной скоростью, то поплыл. Только голова торчала из воды, да слышалось напряженное сопение.
Плыл он уверенно, но вода сносила его. Вслед за ним шли вниз по течению люди. Оказавшись у берега, пловец не смог выбраться на него из-за крутизны. Ему на рога накинули веревки и стали дружно тащить. Бык отчаянно бултыхался в воде, выкидывая передние ноги. Наконец, зацепился за берег, напрягся всем телом и с помощью народа оказался на твердой земле.
Помня о буйном характере громадного животного, люди с опаской снимали с рогов веревки. Укрыться у реки, если производитель проявит агрессивность, будет негде. Но быку оказалось не до этого. Издав победный рев, он взбрыкнул, как молодой теленок, и во всю прыть пустился в село, к теплому стойлу. Ведь он только что почти полчаса пробыл в очень холодной воде.
Летом бык снова находился в стаде коров колхозников. И хоть была на его рогах доска, мы боялись его, как огня.
Однажды он увязался за нашей Майкой и не отставал от нее до самого дома. Преодолевая страх, я обогнал парочку, забежал в загон и притаился. Как только Майка вошла вовнутрь, я быстренько закрыл ворота, перекрыв быку путь. Ему ничего не стоило раскидать наш загон по жердочкам. Но он смирился с происшедшим. Постоял, помычал тихим сиплым голосом и улегся у ворот.
Три раза приходил с пастбища с нашей Майкой бык. А потом выбрал себе другую подругу.
Василий ХРАМЦОВ.

Василий ХРАМЦОВ. ПЕРВЫЙ ФЕЛЬЕТОН ВАСИЛИЯ

maxterdesign — Fri, 12 Dec 2025 11:00:19 GMT

ПЕРВЫЙ ФЕЛЬЕТОН ВАСИЛИЯ
(Рассказ)
-Вася! Мы не можем делать газету из одних стихотворений! Давай нам небольшие заметки, зарисовки, репортажи, очерки - все, что сумеешь. Не стесняйся, больше пиши о своих земляках! Ты работаешь в колхозе электромехаником? Значит, ты бываешь всюду, на всех участках. Так что тебе и карты в руки. Прояви военную смекалку: ведь ты недавно со службы, сержант в запасе?
Так говорил заведующий отделом писем редакции районной газеты Сергей Семенович Синегубов, принимая от селькора очередное стихотворение. Это был сухощавый, уже немолодой человек. Строгий костюм, красивые очки и проницательный взгляд голубых глаз подчеркивали его интеллигентность, а веселая улыбка и простота обращения располагали к беседе и откровенности. Речь опытного газетчика скорее смутила юношу, чем ободрила.
- Я даже не предполагал, что газетные публикации так различаются по жанрам.
- А ты об этом пока не думай,- развеял сомнения журналист, - пиши, как Бог на душу положит. С жанрами мы позднее разберемся.
На молочнотоварной ферме в колхозе было два перспективных и равноценных коровника. Более опытные доярки по надоям молока вышли в передовые. О них и решил Василий написать свой первый материал.
Был март. С крыш падала капель. Среди осевшего снега местами блестели небольшие лужи. Косые лучи яркого солнца, отражаясь в них, отбрасывали зайчики на потолок красного уголка фермы, куда заглянул Василий. От этого в небольшом помещении было светло и уютно. Переписал сводку по надоям молока. Прочел стенгазету. Осмотрел развешенные по стенам плакаты. А потом пошел в коровник.
Там шла обычная работа. Весна и сюда проникла. Солнечный свет, проходя через окна, в теплых испарениях казался лучами прожекторов. Настроение юноши было прекрасное, будто и самого его солнышко освещало изнутри.
Доярки в белых халатах и косынках казались ему необыкновенно красивыми. Особо нравилась ему Мария Ивановна Юношева. Василий залюбовался ее работой. Движения женщины было несуетливы, обдуманны. Она была в расцвете сил, стройна не по годам и очень пластична. Казалось, что она не работает, а развлекается игрой в доярки. После доильного аппарата она неспеша додаивала коров вручную. И это у нее получалось красиво. Каждую корову она называла по имени, гладила и разговаривала с ней. Дойку она закончила позднее всех. Но и молока сдала учетчице больше других.
Опубликовали его письмо без поправок и определили ему жанр - репортаж. Начинающий автор был этим очень доволен. Но доярки другого коровника буквально набросились на него. Это были молодые задорные девчата, певуньи и плясуньи. С ними Василий дружил, ходил в кино и на танцы. Среди них была и его двоюродная сестра Надежда.
Около Василия собрался весь комсомольско-молодежный коллектив коровника.
- Разве мы хуже работаем? – наседали девушки. – Там коровы раньше отелились.
- Теперь посмотри новую сводку: мы уже обогнали их, больше надаиваем молока! – говорила Надя.
- А Марья Ивановна - никакой и не передовик! - сказала острая на язык красавица Лида. – Петр Семенович, бригадир, к ней неравнодушен. Он, наверно, и приписывает ей надои.
- А скотник Михаил лучшие корма подкладывает ее коровам, - добавила Наташа.
Василий не знал, что и подумать. Марию Ивановну, казалось, все уважали. Если собрание – она всегда в президиуме. Да и опыта ей не занимать. Она доила коров уже тогда, когда комсомолки в школу бегали.
Обескураженного автора выручил скотник Филимон.
- Пойдем, Василий, покурим.
В тамбуре коровника он сказал, приглушив голос:
- Я точно знаю, что бригадир ей надои не приписывает и Михаил лучшие корма не подкладывает. Здесь дело в другом. Но доказать это трудно. И доярки, и скотники знают, что коровы у нее не самые лучшие. Все мы считаем, что она воды добавляет в молоко. Но как она это делает, непонятно. Разоблачить ее никак не удается. Побеседуй с моим свояком, Михаилом. Я вечерком к нему зайду, побеседую, чтобы он тебе доверял.
Скотника Михаила селькор хорошо знал. Огромного роста, в высоких резиновых сапогах, в шапке набекрень, с обнаженной волосатой грудью, он мог служить натурщиком для портрета сельского рубахи-парня. Василия он встретил широкой улыбкой и, закурив сигарету, признался, что давно подозревает Марию Ивановну в жульничестве. Но как это доказать? Решили вместе вывести доярку на чистую воду. Уговорили присоединиться к ним учетчицу, жену Филимона. Она охотно согласилась.
Заговорщики установили за женщиной негласное наблюдение. Но ее поведение было безукоризненным. Надоенное молоко она, как все, сдавала через молокомер. Все действия доярки были на виду и не вызывали подозрения.
С дойки передовая доярка ушла как всегда, позже всех, аккуратно развесив и расставив по своим местам молочную посуду. Как только Мария Ивановна, переодевшаяся в шикарное пальто, покинула помещение, друзья внимательно осмотрели ее рабочее место. Придраться было не к чему. Вся молочная посуда чисто вымыта и поставлена вверх дном, чтобы и капли воды в ней не осталось. Не привлекло внимания и то, что в подвешенном на крюк ведерке оказалось литра два чистой воды. Водой запасались и другие доярки. Перед началом дойки они разбавляли ее кипятком и уже теплой подмывали вымя коров. Так они экономили время.
За неделю наблюдатели не продвинулись ни на шаг. И вдруг Василий, заступивший на негласное дежурство, заметил: Мария Ивановна работу начала не с похода за горячей водой, а с набора холодной. Видимо, забыла запастись? Когда доярки разошлись, заглянули в знакомое ведро. В нем - вода. Но и в следующий раз доярка начала работу с набора холодной воды. В чем же дело? Куда девается заранее набранная вода?
И вдруг наблюдателей осенило: доярка выливает запасенную воду в подойник! А потом доит в него коров. В посудину входит двадцать литров, так что два литра воды заметить в большой массе молока невозможно. А до того, сколько раз женщина набирает воду для подмывания вымени, никому нет дела. Не оттуда ли самые высокие надои?
Договорились устроить засаду. Михаил спрятался в укромном месте, откуда отлично видел Марию Ивановну. Догадка заговорщиков подтвердилась. Доярка незаметно, даже не нагнувшись, вылила воду из ведра в подойник.
Осталось уличить обманщицу с поличным. Обсуждали разные варианты.
- Надо что-то в воду положить, - предложила учетчица. - И когда она будет сливать молоко в молокомер, это останется на марле.
Стали обсуждать, что подложить в ведро. Пробку или щепку – нельзя, они будут плавать, и доярка их увидит. Гайку? Она стукнет о металл ведра и подойника. Как же сделать так, чтобы доярка ни о чем не догадалась? Дома провели несколько опытов. И решение было найдено.
Наконец, изложили свои догадки председателю группы народного контроля Сергею Евсюкову. Он отнесся к заявлению очень серьезно. Чтобы обвинить в жульничестве орденоносца, члена бюро райкома партии и лучшую доярку колхоза, нужны были не только неопровержимые доказательства, но и определенное мужество. Но троица не сомневалась в своей правоте и настаивала на организации публичной проверки.
Евсюков пришел к началу дойки в сопровождении депутата районного совета Виктора Гришина. Они расположились рядом с учетчицей. Михаил и Василий тоже были неподалеку. И вот настал решительный момент. С последними струйками молока на марлевый фильтр молокомера из подойника Марии Ивановны упал какой-то белый предмет.
- Что это у тебя из подойника выпало? – спросил Евсюков.
- Не знаю. Откуда что взялось…
- Зато мы знаем! – сказал Михаил, быстро взял и подал контролеру перетянутый нитками сверток из полиэтиленовой пленки. – Разверните его и прочтите.
Евсюков освободил сверток от ниток. Внутри оказалась увесистая гайка, обернутая в белую бумагу, на которой было написано: «Мы, скотник Михаил, учетчица Зинаида и электромеханик Василий опустили эту гайку с запиской в ведро доярки Юношевой, подозревая, что она выльет находящиеся там 2 литра воды в подойник».
- Что скажешь на это? – спросил депутат.
- Это мне подстроили! Я ничего не знаю! – громко закричала Мария Ивановна. Она побледнела, губы ее тряслись, взгляд лихорадочно бегал от одного участника к другому. Другие доярки коровника прислушивались к разговору и многозначительно переглядывались.
- Сейчас мы в твоем присутствии составим акт проверки работы доярок коровника, в котором укажем, что ты, Мария Ивановна, постоянно подливаешь воду в молоко. И сегодняшний случай этому подтверждение.
- Я буду жаловаться! Сейчас же позвоню первому секретарю райкома партии, он найдет на вас управу. Как вы смеете обвинять меня, члена бюро райкома партии, орденоносца, депутата областной парторганизации! Это вам так не пройдет. А ты, корреспондент, если напишешь в газету, горько об этом пожалеешь! И с работы полетишь, и из комсомола исключим.
Весть об изобличении доярки с ликованием встретили все животноводы.
- А теперь, Васенька, пиши опровержение к своему материалу, который ты напечатал в газете! - смеялись молодые доярки. – Или струсишь? Марья-то вон как тебе пригрозила!
Василий не струсил.
- А теперь ты написал фельетон! – воскликнул Сергей Семенович, прочтя рукопись селькора. – Так постепенно и другие жанры газеты освоишь.
Марию Ивановну из доярок перевели на должность заведующей продуктовым складом без всякого наказания. А Василию предложили стать штатным сотрудником редакции. Но он отказался. «Сейчас я пишу тогда, когда мне захочется, а в редакции придется писать постоянно, настроен ты на это или нет», - оправдывался он. Но дело было в другом. Ему не давала покоя мысль о том, что пропадает диплом техника разведочного бурения. Для того, чтобы его получить, было потрачено четыре года. Тогда он был плохо одет, плохо питался. Но все преодолел и получил неплохую специальность. Он уволился из колхоза и отправился работать буровиком.
Василий ХРАМЦОВ.
25.02.09.

Василий ХРАМЦОВ. ОКУНИ, ОКУНИ…

maxterdesign — Wed, 03 Dec 2025 07:08:45 GMT

ДЕТИ ВОЙНЫ
ОКУНИ, ОКУНИ…
Они заплывали мне в ладонь. Это было весной. Наверно они искали лучшее место для метания икры. Они не боялись меня. Может быть, они понимали, что я еще дитя, ровесник им? Деловито плыли они вдоль берега на малой глубине. На дне лежала желтая прошлогодняя листва. И полосатые окуни с красными плавниками на их фоне выглядели удивительно красиво. С той поры неравнодушен я к окуням.
Сквозь голые ветви ивы, нависшей над водой, светило солнышко как через маскировочную сеть. А окуни медленно плыли, что-то высматривая. Я подставлял ладонь, и они заходили на нее. Но я их не ловил. Я наблюдал за ними. Пытался понять их поведение. Юному ихтиологу было лет пять-шесть. Они отплывали, а я тянулся за ними. И упал в воду.
На следующий год у меня уже была удочка. Выкапывал я отборного червяка, насаживал на крючок и кидал рыбам под нос. Они проплывали мимо. Или червяк был невкусный? Я решал, что окуни весной имеют плохое зрение.
А в следующие весны мне уже некогда было ими любоваться. Учеба в школе, серьезные обязанности по дому отнимали много времени. Иногда выкраивал с часок для рыбалки. Но окуни хорошим клевом не баловали. Леска им, что ли, не нравилась? Это была скрученная вдвое толстая черная нитка. Пока она утонет – еле дождешься. А когда намокнет - поплавок ее плохо держит. Понять трудно: рыба клюет или снасть сама по себе погружается?..
Вернувшийся с войны инвалид сказал, что леску плести можно из конского волоса. Нас, мальчишек, долго агитировать не пришлось. Волос мы надергивали из хвостов лошадей, когда они после дневных работ в колхозе отдыхали в стойлах. Причем, боялись, чтобы они нас не лягнули. Выбирали хвосты светлой окраски.
Вот тогда у меня рыболовная снасть стала вполне профессиональной! Вымененный у старьевщика рыболовный крючок остр! Камышовый поплавочек выверен. Червячок навозный так и крутится! Поклевка обеспечена. Правда, не всегда. Но в любую свободную минуту шел я на озеро, чтобы половить окуней.
Как-то застала меня на рыбалке буря, дождь полил, как из ведра. Я укрылся под ивой. Сижу под деревом, а вокруг все ходуном ходит. Молнии ослепляют, а гром взрывается прямо над головой. Страх пронизал все мое существо. И я загадал. Вот, высуну из-под куста удилище, и если с него дождевая вода польется ручьем, то должен я бежать отсюда. Так и вышло. Я пустился домой. Расстояние - не больше ста метров, но в гору. Промок я до нитки. И только вбежал в дверь, как за спиной ослепительно сверкнула молния и грянул резкий, как выстрел из орудия, чудовищной силы гром. По земле начал колотить крупный град. Если бы задержался, то мне бы не поздоровилось: молния ударила в ветлу, под которой я сидел.
Мама была дома. Редкий случай. Несколько дней подряд шли дожди, поэтому в колхозе был перерыв в полевых работах. Она нашла мне какую-то сухую одежду, и я согрелся. Рыба была быстренько почищена. В русской печи мать разожгла небольшой огонь, поставила над ним таганок со сковородкой. И минут через двадцать рыба была готова. А мама умела так зажарить окуней, что пальчики оближешь!
Помнится, уже после службы в армии, когда я стал активным селькором районной газеты, приехал в село заместитель редактора. Я ему обрадовался, как родному, и говорю: пойдемте, окунями жареными угощу. Он подозрительно посмотрел на меня, но согласился. Видимо, знал теневые стороны гостеприимства. Сковородку зажаренных на открытом огне окуней мы с удовольствием одолели. Без выпивки. Я долго не признавал выпивок.
Сейчас живу я в квартире со всеми удобствами. И часто вспоминаю наше житье-бытье и в годы войны, и после нее. Ведь преодолевали же мы тогда возникающие трудности! А теперь чуть что – караул!
Несколько лет назад переводили наш дом на снабжение природным газом. До этого пользовались сжиженным. Целый год понадобился, чтобы перенастроить систему газоснабжения. Для приготовления пищи купили мы электроплитку на две конфорки. Боже, как неудобно это после газовой плиты! Плитка разогревается долго, еле дождешься. А потом так же долго остывает, не остановишь. Подгорали контакты, выбивало автоматические пробки. Чудом выдерживала нагрузку электропроводка. Несколько раз пришлось менять подгоравшие розетки. Мука, одним словом.
А в селе моего детства никогда не было ни газа, ни электричества. И угля не было, как и дров. На топливо шел хворост, полынь и всякая трава, ботва картофеля, стебли подсолнечника, иными словами – все, что могло гореть. Сбор коровьих подсохших лепешек на пастбищах был для детворы развлечением. Навоз и подстилка из стойла коровы шли на изготовление кизяков.
Хлеб выпекали в русской печи, сжигая в ней кизяки. А повседневную еду готовили на свежем воздухе, на костре. В мои обязанности входила заготовка топлива для такого очага. Я научился его устраивать. Заготавливал топливо. И ждал прихода с полевых работ матери. Потом я разжигал огонь. Сначала быстрый, из самого горючего материала. А когда вода в казане закипала, переводил на медленный огонь. Основной пищей была картошка.
С годами из-за обязанностей по хозяйству времени на рыбалку оставалось все меньше. А если удавалось вырваться, то только в дневные часы. Мы, мальчишки, постоянно мечтали о том, как бы порыбачить на утренней зорьке. Но не удавалось проснуться раньше восхода солнца.
Тогда мы втроем приняли решение всю ночь не спать, но встретить утреннюю зарю на рыбалке. Ночи ведь летом короткие. Гуляли по улицам, пока не устали. Прилегли в палисаднике, переговариваемся. Казалось, что ночи не будет конца. Глаза слипаются. Решили сторожить сон по очереди.
…И вот я будто бы бужу друзей на рассвете, мы берем удочки и отправляемся на озеро. Идем по знакомым тропинкам, спускаемся к воде, распутываем лески…
- Так вот вы где! – будит нас громкий голос. Мы вскакиваем, как ошпаренные. Над нами стоят наши матери. Солнце уже высоко. Так досадно, что мы проспали зорьку! На следующее лето поступили более мудро. Мы уходили за реку и спали в стогах. После ночевки всегда возвращались с хорошим уловом.
Но особенно жадный клев окуней мне выпал в самое неподходящее время. Я был электромехаником в колхозе. Передвижную электростанцию пришлось поставить на берегу реки. Ночью я освещал фарватер, и мы и ждали, когда выплывет утопленница. Это была четырнадцатилетняя соседская девочка Таня. Она утонула, пытаясь спасти девушку, приехавшую с бригадой из Закарпатья на заработки. Утонули обе.
На берегу дежурили не только родственники - все соседи им помогали. Я тоже сутками торчал у реки и не сводил глаз с воды. И вот в такой обстановке прибежал я домой и наспех пообедал. По привычке спустился к озеру. А там удочка. Закинул я на удачу, и сразу же поймал увесистого окуня. Сколько бы раз я потом ни закидывал, столько же раз вылавливал окуней. Это было как наваждение. Сознание мое раздваивалось. Внутренний голос говорил, что нужно идти на дежурство к реке. Но окуни клевали, как ненормальные. Оторваться было невозможно. Это было похоже на испытание.
Я ловил и ловил окуней, не зная, как прервать эту невероятно удачную рыбалку. Потом приказал себе: поймаю еще одного и побегу к реке. Вообще-то я не должен был находиться там днем, а только ночью, когда обеспечивал освещение реки. И все равно чувствовал себя неловко. У людей горе. А я рыбалкой занялся. Поэтому, появившись среди дежуривших, я не похвастал, что за полчаса наловил почти ведро окуней. А так хотелось!
Василий ХРАМЦОВ.

Василий ОЗЕРОВ. ОБИДА

maxterdesign — Wed, 03 Dec 2025 05:54:29 GMT

Из серии «Дети войны»
ОБИДА
У Ивана Ивановича есть взрослый сын, инженер-конструктор по компьютерам, кандидат наук. По окончании средней школы поехал он в Москву, поступил в университет, да так и остался там на жительство. Трудолюбивый и находчивый, он уже после второго курса перестал брать у папы с мамой деньги и сам стал дарить им подарки. А когда начал работать, то родители ощутили солидную поддержку с его стороны.
Никто из знакомых этому не удивлялся. Сам Иван Иванович был непоседой и жил по принципу: «Не боги горшки обжигают!» Он был и столяр, и плотник, и слесарь, и электрик, и журналист одновременно. Все это постигал самостоятельно, никакой поддержки от семьи он не имел.
Сын рос рядом с ним, и как только тот потянулся к молотку и ножовке, Иван Иванович стал давать ему и то, и другое, а также обрезки досок, гвозди. И с удовольствием наблюдал, как мальчик упорно учился забивать гвозди, не попадая при этом молотком по пальцам. Годам к четырем ребенок сам сколотил скворечник. А в старших классах это был уже хорошо подготовленный к жизни человек.
Глядя на маленького сынка, Иван Иванович как бы заново переживал свое детство. Он отлично понимал, что творится у ребенка в душе, и не хотел допустить, чтобы в сердце у него затаилась обида, как это случилось с ним.
...В июне 1941 года, в день начала Великой Отечественной войны, отец Вани решил порыбачить. Мальчик помогал ему накопать червей. И как Ваня ни просил, сколь ни уговаривал отца, тот был непоколебим и не пообещал взять мальчика с собой на рыбалку.
Из дома отец ушел чуть свет, когда Ваня еще спал. Идти-то ему было недалеко: сошел с пригорка и оказался в нижнем огороде, на берегу озера. За плетнем - защитой от домашних и диких гусей и уток - уже была привязана к кустам лодка.
Он отплыл от берега метров на двадцать-тридцать, на глубокое место, собрал в пучок листья кувшинок и привязал к ним лодку. После этого раскинул удочки веером и замер, ожидая поклевки.
Ваня, когда проснулся, увидел на озере отца в лодке и притаился на берегу в траве.
Озеро было спокойное, как зеркало. И только редкие, еле видимые волны отходили от лодки, когда рыболов снимал с крючка пойманную рыбу или проверял насадку.
Так продолжалось довольно долго. Солнце уже припекало. Наконец отец смотал удочки, причалил лодку и отправился домой.
Тут Ваня вышел из засады. Он забрался в лодку и ходил от борта к борту и из конца в конец, чувствуя удовольствие от того, как она колеблется под ногами. Потом отвязал и оттолкнул ее от кустов. Берег медленно удалялся. Ему было весело. Он даже не подумал о том, что вместе с удочками отец унес и весло.
Вдруг как из-под земли появилась его старшая двоюродная сестра. Ваня никогда раньше не видел ее в своем огороде. И появилась она так некстати. Задрав платье, она зашла в воду и притянула лодку к берегу. Отхлестала юного мореплавателя ладошкой и привела домой. Ване было так обидно! И от отца получил нагоняй.
Вскоре отцу принесли повестку из военкомата – его призывали в армию. О том, что началась война с Германией, уже знали все. На проводы собралась в доме родня. Ваня радовался приходу бабушки Варвары, матери его мамы. Она жила за рекой в поселке и очень редко приходила в гости. Мальчик так и крутился около нее.
А взрослые все что-то обсуждали, сидя за накрытым столом. Прочли написанную от руки сохранную молитву и зашили ее отцу в кепку. Напутствовали, чтобы он, когда получит военную форму, переложил молитву туда.
К назначенному времени пригнали к дому подводу. Пора было ехать в райцентр. Обнялись, поцеловались, после чего отец сказал:
-Ваня, поехали со мной, проводишь меня на войну.
Мальчик вдруг вспомнил, как отец не взял его на рыбалку, а потом еще отчитал за попытку прокатиться в лодке, и сказал:
-Нет, я не поеду! Пока тебя провожаю, бабушка Варвара уйдет!
Отца проводил Ванин старший брат. Он рассказал, что новобранцев посадили в вагоны и увезли. К вечеру и бабушка Варвара ушла в свой поселок.
Вернулся отец инвалидом. Побывал на краю гибели, но уцелел, и все считали, что помогла сохранная молитва. И теперь уже Ваня, повзрослевший, брал его с собой на рыбалку.
…Лишь многие годы спустя Иван Иванович критически оценил свой поступок. Отец уходил на войну, а он этого даже не понимал. Ведь ему тогда не было еще и шести лет. Подробностей того дня он не может забыть. В памяти осталось главное: он остался с бабушкой, а отец уехал на войну. И все из-за той обиды, что не взял его на рыбалку.
Иван Иванович хорошо понимал, что происходит в душе его подрастающего сына.
Однажды мальчик, всегда остававшийся рядом с отцом, вдруг стал под каким-то предлогом исчезать из поля зрения. Потом на минуту-другую появлялся. И опять убегал. От него исходил запах дыма. Отец незаметно проследил за ребенком и увидел, что тот на пустыре пытается разжечь костер. Значит, в его руки попали спички. «Пусть пробует,- решил он.- Всему надо научиться». И продолжил заниматься своим делом, незаметно наблюдая за поведением дитя.
Когда сын учился в старших классах, то в соревновании по туризму выглядел уже зрелым спортсменом и защищал честь школы.

Василий ОЗЕРОВ.
(Имена героев рассказа изменены).
06.02.08.

Василий ХРАМЦОВ. НА БЕРЕЗОВОМ ПОЛЕНЕ

maxterdesign — Mon, 14 Jul 2025 07:01:09 GMT

НА БЕРЕЗОВОМ ПОЛЕНЕ
Была у редактора районной газеты Василия Михайловича Лужина странная поговорка:
- Когда очень надо – и на березовом полене приедешь.
Произносил он ее тогда, когда кто-нибудь выдвигал причины, по которым не может выполнить редакционное задание. Корреспонденты думали, что поговорку он от кого-то услышал в Сибири и теперь употребляет для красного словца. Но, как каждое правило дорожного движения продиктовано авариями на дорогах, так и эта поговорка появилась совсем не случайно.
…Идеалом для Василия с первых дней работы в газете стал дореволюционный репортер Московских газет Владимир Гиляровский. Его книгу «Москва и москвичи» он прочел взахлеб. Главное, что ему было по душе, - эта жажда познания жизни. Его покорила фраза: когда к месту события прибывала полиция, Гиляровский уже уезжал, чтобы писать репортаж.
Василий не любил поездок в служебном автомобиле, особенно в компании с коллегами. Ему нравилось знакомиться с людьми основательно, без оглядки на то, что его ждут в машине коллеги или даже только шофер. Он выходил из машины в каком-либо селе или приезжал в него на попутном транспорте и пешком, не спеша, обходил его. Блокнот и фотоаппарат вынимать не торопился. Записи делал самые минимальные, в конце беседы с людьми. Нередко оставался на вечерние мероприятия. Ночевал в гостинице или у знакомых и в редакцию возвращался на другой день.
Со временем почти в каждом селе заведующий отделом районной газеты был своим человеком. Его хорошо принимали руководители хозяйства, сельсовета, учителя школы. Ему доверяли и делились сокровенным работники культуры, торговли, бытового обслуживания, почты. Знал он многих механизаторов, животноводов, токарей, слесарей, кузнецов и многих других. Обязательно навещал постоянных авторов газеты - сельских корреспондентов. Материалов для публикаций у него было столько, что он не успевал их обрабатывать. И, конечно же, многие из его статей и корреспонденций были критическими.
В свои тридцать лет, будучи уже искушенным газетчиком, привычек своих он не менял. Когда в редакции появлялся кто-либо из областных газет или телевидения, редактор, Фома Акимович Худяков, ссылаясь на занятость, приводил их к Василию и говорил: «Заведующий отделом расскажет вам обо всем, что вас интересует». Они и сами об этом знали.
…В самую непреодолимую весеннюю распутицу из «Новосибирской правды» позвонил корреспондент Ян Пудовкин.
- Вася, выручай! Срочно нужен очерк о Герое Социалистического Труда. В вашем районе есть женщина- механизатор. Съезди к ней, сфотографируй, текст напиши. А мы тебя не забудем.
Сердце газетчика забилось учащенно. Не часто поступал из области заказ на очерк. Худяков не был против поездки, уверенный, что Василий в такое бездорожье проявит благоразумие и никуда не поедет.
Действительно, легко сказать – съезди! Яркое апрельское солнце уже превратило грунтовые дороги в сплошную грязь. Транспорт остановился минимум на месяц. Можно рассчитывать только на почтовый вездеход. Но и его, как выяснилось, отправляли в рискованный путь последний раз.
- А потом по мере необходимости, но не чаще чем раз в неделю, почту будем доставлять вертолетом, - сказал начальник районного узла связи Лебедев. - Так что, Василий Михайлович, я разрешаю, чтобы ты поехал с почтой, но предупреждаю, что можешь застрять в селе надолго.
Но это не испугало газетчика. Устроившись в крытом брезентом кузове автомобиля среди мешков, коробок и связок газет, Василий чувствовал себя истинным репортером. Его не покидало приподнятое настроение. Позади оставалась размокшая дорога, почерневшие, с многочисленными лужицами, поля. В березовых перелесках кое-где виднелись осевшие, подтаявшие по краям сугробы снега. Уже прилетевшие грачи деловито обновляли гнезда на деревьях. В Крутой Яр грузовик скорее приплыл, чем приехал. Выручило лишь то, что под слоем грязи на дорогах еще сохранялась мерзлота. Но местами она уже исчезала. Не задерживаясь ни на минуту, водитель с экспедитором тронулись в обратный путь.
Василий отправился к Елизавете Петровне Зацепиной, телефонистке местного коммутатора, жене председателя профкома совхоза. Утром он позвонил ей и сказал, что, возможно, приедет. Связистка встретила его с радостью. Тут же разыскала мужа. Иван Семенович тоже был доволен встречей. Муж и жена были постоянными авторами публикаций. Материалы Елизавета передавала по телефону.
Рабочий день заканчивался. Все трое отправились к селькорам домой. Им, людям творческим, было о чем поговорить. Когда снимали верхнюю одежду, Василий обратил внимание на то, что профорг плохо владеет левой рукой.
Для четы Зацепиных журналист был кладезем информации. Иван Семенович лет пятнадцать назад закончил сельхозинститут, а Елизавета Петровна – техникум связи. Они расспрашивали о специалистах и руководителях колхозов и совхозов, о работниках райкома партии и райсовета.
- Как там «Божья коровка» поживает? - Уже за ужином спросил Иван Семенович и засмеялся.
- Главным агрономом работает в совхозе. Неплохо справляется.
- Что за «Божья коровка»? Кто это? – спросила Елизавета Петровна.
- А ты не знаешь? Это же Илья Бахчиванжи из нашей группы. На экзаменах по энтомологии ему достался вопрос о божьей коровке, а он ничего не знал. Профессор решил выручить и спросил: «Это хищник, или нет?». «Хищника не назвали бы божьей коровкой» - уверенно ответил Илья. Короче, попал пальцем в небо. Коровкой насекомое назвали потому, что она буквально пасется, поедая тлю. Как будто Бог посылает ее для спасения растений. За ответ Илья получил двойку. Взяв зачетку, он спросил профессора:
- Скажите, пожалуйста, Вы коммунист?
- Коммунист, а что?
- И атеист?
- Атеист.
- Как же так: коммунист – коммунисту, атеист – атеисту за божью коровку двойку ставит!
- Повтори! Я такие изречения записываю! Давай зачетку и получай за божью коровку тройку!
- С тех пор и зовут Илью «Божьей коровкой», - закончил рассказ Иван Семенович.
После ужина мужчины вышли во двор покурить. На темном небе светили яркие звезды, предвещая хорошую погоду. На горизонте показалась оранжевая полная луна. Подмораживало. Иван Семенович тихонько, как-то заговорщицки спросил:
- А где сейчас Ксения Павловна Ягодкина?
- Она – секретарь районного совета депутатов. Кстати, моя соседка по квартире.
- Замужем или одна?
- Не замужем. Вдова.
- Мы с ней очень хорошо знакомы! По комсомолу еще. Отчаянная была, ничего не боялась. На лыжи всю молодежь своего совхоза поставила. А сама лошадь разгонит и, держась за веревку, мчит на лыжах куда вздумается. И в райком комсомола так приезжала. Я из-за нее ходил в тот совхоз на танцы, хоть это и не близко. У нее уже был парень… Привет ей от меня передай.
Василий рассказал о цели своего приезда и попросил Ивана Семеновича рассказать о знаменитой женщине.
- Это Арина Ивановна Квашнина. Но она уже отгеройствовала, - печально сказал он. – Инвалид она теперь по зрению. Повреждены оба глаза. Пойдем в дом, я подробно расскажу. А завтра ее навестим, она через дорогу от нас живет.
Дополняя друг друга, Иван Семенович и Елизавета Петровна рассказали журналисту почти детективную историю.
…Арина Ивановна механизатором стала в конце войны, когда получила похоронную на мужа. Детей у нее не было. Приютила она у себя одинокую тихую женщину, Куприяновну, которая взяла на себя заботу о нехитром крестьянском хозяйстве. А сама Арина безвылазно находилась на работе. С трактора пересаживалась на комбайн. Способности у нее оказались к технике. Показатели у нее и на обработке почвы, и на уборке урожая были самыми высокими в хозяйстве. Мужики за ней не могли угнаться.
Так и пришла к ней слава. На слет передовиков ездила. Депутатом райсовета была постоянно. И звездой Героя Социалистического труда награждена вполне заслуженно. Зарабатывала женщина хорошие деньги. Поэтому позволяла себе дорогие покупки. Мотоцикл с коляской купила, радиокомбайн, телевизор, стиральную машину, хорошую мебель. Рабочую одежду содержала в чистоте, выглядела всегда аккуратной, приветливой и веселой. Что на душе у нее творилось, никто не знал. А на людях держала себя с достоинством, но не зазнавалась. Сватались к ней. Но замуж она не пошла.
Соседку, бригадира молочнотоварной фермы Зою Сидоровну Баранову, по прозвищу «цилиндра», тоже бездетную, одолевала черная зависть. Когда Арина Ивановна привозила себе в дом новую вещь, для Зоинова мужа, тихого и совестливого ветеринара Олега Платоновича, наступала черная полоса. Жена пилила его днем и ночью, по делу и по пустякам. И обязательно подчеркивала, что он - мужчина, а значит должен быть богаче и разворотливей Арины.
Все не нравилось Зое у соседки. От забора ее тень на огород падает. Весной от снега, а летом от дождей ручьи бегут из двора Арины к ней во двор. По ночам собака будит. На обед приедет – мотор колесного трактора не всегда глушит. Шумно у нее во дворе, всех она выручает: денег взаймы даст, огород вспашет, стройматериалы подвезти поможет. А к ней, бригадиру, руководителю среднего звена, люди ни ногой. И за все, за все это «цилиндра» срывала злость на бессловесном Баранове.
От нервного срыва Олега Платоновича спасала охота. Как только Сидоровна начинала донимать, он опоясывался патронташем, вскидывал на плечо двустволку и уходил на озеро или в лес. Возвращался, когда жена была на ферме. А свой рабочий день старался строить так, чтобы с супругой встречаться как можно реже.
Но Зое хватало времени для того, чтобы довести Олега до белого каления. Особенно тяжелой доля ветеринара стала после того, как Арина Квашнина продала ему мотоцикл, а себе в гараж поставила легковой автомобиль. Мотоцикл был в отличном состоянии. Но «Цилиндра» галдела: «На тебе, Боже, что мне негоже!» Она считала, что самим фактом продажи, а особенно скидкой в цене, трактористка специально унизила ее и Олега, а он этого не понимает.
Прошлой весной Арина Квашнина купила в инкубаторе десятка три цыплят. Ухаживала за ними Куприяновна. Когда курчата подросли, женщина стала выпускать их из клетки во двор. Но день ото дня цыплята становились все шустрее. И вот уже два-три петушка нашли дырки в изгороди и попали в огород Зои Сидоровны. Бригадирша чуть не захлебнулась от злости. Она стала оскорблять Куприяновну, а петушков гонять комьями земли. Бедные птички метались по пустому огороду, стараясь отыскать лаз. Зоя зажала их в углу, переловила и с силой перекинула во двор соседке. Бедные петушки захромали на обе ноги.
Куприяновна долго не выпускала цыплят, опасаясь скандала. Заделав дыры в ограде, теплым солнечным днем она все же решилась выгулять птицу. Но как ни зорко следила она, вскоре услышала сердитый голос соседки:
- Опять твои черти в моем огороде! Я убивать их буду! Житья от них нет! Накупили на мою голову!
- Извините меня, Зоя Сидоровна, - робко говорила Куприяновна. – Они такие проныры. Вреда-то от них пока нет, картошка еще не взошла.
«Цилиндра» набросилась на бедную женщину со всем своим темпераментом. Она наговорила ей гадостей, довела до слез. Пойманных цыплят снова швырнула так, что они ударились о землю. Вечером Олег Платонович сполна получил обвинений: почему он не сходит к Арине и не поставит ее на место? Ветеринар оправдывался тем, что потравы от цыплят нет, а Куприяновна сделает выводы.
Троица в селе – большой праздник. У Арины Ивановны собралось застолье. Зоя тоже накрыла к обеду праздничный стол, и они вдвоем с Олегом выпили. Но мир да благодать не долго длились в их доме. «Цилиндра», как всегда, нашла причину, чтобы попилить своего мужа. Но она забыла, что Олег, когда выпьет, становится другим человеком. Задавленное в нем самолюбие выходит наружу, и он становится неуправляемым. Вот и теперь раскрасневшийся ветеринар горячо доказывал, что поводов для ссоры с Ариной нет, что придирается к ней Зоя по пустякам.
- А это опять пустяк? – вскричала бригадирша, показывая через окно. – Цыплята не вылазят из огорода. Будет у нас с тобой урожай, как же! Возьми ружье, перестреляй их! Чтоб пускать неповадно было!
Олег взял ружье и набрал в карман патронов. Зоя же тихонько вышла, села на велосипед и отправилась в лес.
Раздался выстрел, потом другой, третий. Куприяновна подбежала к ограде и увидела, как Олег расстреливает ее питомцев.
- Что ты делаешь, изверг! – крикнула она. Олег повернулся на голос и сразил ее наповал. Из дома высыпали гости. Арина бросилась к старушке, но Олег, уже отступивший вглубь своего двора, выстрелил с дальнего расстояния ей в лицо.
- Услышав выстрелы, я помчался к Барановым, - продолжал рассказ Иван Семенович. - Ружье было только у Олега. Я даже видел, как он выстрелил в Арину и перезаряжал ружье. Подскочив к нему, я вцепился в ружье и закричал:
-Ты что делаешь, Олег! Опомнись! Отдай оружие и спрячся в доме до прихода милиции!
А во двор уже вбегали гости Арины, другие соседи. Многие были навеселе. Олег выпустил ружье, забежал домой и запер дверь на задвижку. Разъяренный брат Арины подступил ко мне:
- Дай ружье, я прикончу этого гада! – кричал он. Я уворачивался, как мог, но ружье не отдавал. Подбежавшие соседи стали удерживать Семена, другие другие же кричали:
- Дай Семену ружье! Пусть отомстит за сестру!
- Не позволю самосуд устраивать! – заявил я.
Я осознавал, что ружье могут отобрать. Раздумывать было некогда. Чтобы этого не допустить, я взял ружье за стволы и ударил им о железобетонный столб, чтобы сломать. Раздался выстрел. В одном стволе оказался патрон. Дробь ударила мне в руку выше локтя. Вот так и стал я инвалидом.
- А что дальше было? – спросил Василий.
- Олега арестовали и судили, - продолжила разговор Елизавета Петровна. – А Зойка появилась домой только вечером. «Я тут не при чем», говорила она на суде. У нее было алиби: ездила на велосипеде в лес, а потом была на ферме.
…Утром следующего дня журналист и председатель профкома посетили директора совхоза, секретаря парткома. Василий взял у каждого интервью о предстоящих весенне-полевых работах, об окончании зимовки скота. Узнал их мнение о Герое соцтруда Арине Квашниной. Руководители хозяйства говорили, что навещают ее, не оставляют без внимания, обеспечивают топливом, помогают продуктами. Василий знал, что уже завтра они проверят, так ли все это.
Мужчины посетили Арину Ивановну ближе к вечеру. Во дворе их облаял цепной пес. Встретила их младшая сестра трактористки Полина, которая переселилась к ней после трагического случая. Она провела гостей в комнаты. Навстречу пришедшим поднялась среднего роста, крепко сложенная женщина. Она поздоровалась с ними за руку. Уведомленная о том, что к ней придет корреспондент, Арина Ивановна надела нарядный костюм, на котором кроме Звезды Героя было несколько медалей.
На лице хозяйки просматривались мелкие шрамы – следы от бекасиной дроби. Через очки глядели голубые глаза, один из которых был неподвижен. Квашнина весело улыбалась, была разговорчива. Много интересного рассказала она о своей жизни. Когда опустился вечер и зажгли свет, газетчик подумал о том, что материала для очерка у него предостаточно. Арина Ивановна не отпустила гостей, пока не угостила их крепким самогоном, солеными груздями и малиновым вареньем.
Следующий рабочий день начали с посещения кабинета директора совхоза. Там узнали, что дорога окончательно раскисла, автотранспорт поставлен на подготовку к техосмотру. Если главный бухгалтер закончит отчет о работе хозяйства за первый квартал, то завтра его повезут в райцентр на тракторе «Беларусь» с ведущим передним мостом. Но надеяться на то, что удастся уехать с ним, не приходится: в тесной кабине едва умещаются два человека
Корреспондент времени не терял. Сфотографировал передовиков производства, сделал пару фоторепортажей, взял интервью у главных специалистов. Обсудил темы будущих корреспонденций с Зацепиными, с молодыми специалистами и учителями, с заведующим Домом культуры. По скромным подсчетам получалось, что из Крутого Яра в газету поступит до пятнадцати материалов. Если давать по одному в каждый номер, то их хватит до средины мая. Пора возвращаться домой. Но на чем?
Новый день Василий начал с посещения директора совхоза. Радоваться было нечему. Почтовый вертолет ожидался только через пять дней. Когда к конторе совхоза подкатил «Беларусь» и тучный главбух с трудом взобрался в кабину, Василий убедился, что места для третьего человека там действительно нет. Лишь у ног пассажира на полу кабины оставался свободным небольшой пятачок.
- Мне и этого хватит, на корточках поеду, - сказал газетчик.
- Смотрите! Дорога длинная, шестьдесят километров. Ехать долго придется, - предупредил тракторист.
- Ничего, я потерплю.
Механизатор бойко развернул трактор и на предельной скорости пустил его по размокшей безлюдной улице. Только жидкая грязь разлеталась во все стороны, долетая до стекол закрытых дверец кабины. Трактор бросало из стороны в сторону. Такой ужасной тряски Василий не ожидал. Он подпрыгивал, как мячик. Ноги устали очень быстро, еще до того, как выехали из села. Корреспондент уж хотел отказаться от такой поездки, но около последнего дома увидел большую поленницу березовых дров.
- Погоди-ка, я возьму полено, - попросил он. Оказались оно не толще десяти сантиметров, но это была уже опора. Водитель выжимал из трактора все, на что он способен. Тряска не уменьшалась. Полено то причиняло боль, то падало. Но были и такие участки дороги, где чурбачок держал на себе тяжесть тела несчастного пассажира.
Во второй половине дня добрались до села Сосновое. Когда Василий сполз из кабины на землю, то с трудом мог идти. Наскоро перекусили в чайной и поехали дальше. В райцентр прибыли уже в темноте. По колени грязный, уставший, хромающий на обе ноги, но довольный, явился корреспондент домой.
Ноги болели всю неделю. Но снимки получились хорошие. Вместо очерка о Герое Социалистического Труда журналист написал интервью. А в лексиконе Василия Михайловича появилась поговорка: «Когда очень надо – и на березовом полене приедешь».
Василий ХРАМЦОВ.

Василий ХРАМЦОВ. МЕДВЕДЬ В ПОЛКУ

maxterdesign — Sat, 07 Jun 2025 01:40:36 GMT

МЕДВЕДЬ В ПОЛКУ
Майор медицинской службы Григорий Глухов в учебном полку связи был самым старшим офицером по возрасту. Он участвовал в Великой Отечественной войне, сполна хлебнул лиха в госпиталях. Семьи у него не было. И когда к нему на прием приходили курсанты, отводил душу в беседах с ними. Почти каждому пациенту он рассказывал о том, что он не только врач, но и изобретатель.
- У меня патент на носилки оригинальной конструкции, - говорил он. – Мне удалось сказать новое слово в оснащении военной, да и гражданской медицины.
Курсанты слушали его с недоумением. Им и в голову не приходило, что у такого простого устройства, как носилки, могут быть какие-либо варианты.
Молодые офицеры и старшины часто подшучивали над добродушным майором. Он и сам давал этому повод. Когда офицерский состав выходил на плац занимался плановой физподготовкой, то этот худой высокий человек даже подтянуться не мог на перекладине, не говоря уж о выполнении других упражнений.
Однажды полк вернулся после недельных учений, которые проходили в Приморье. Майор Глухов, направляясь в солдатскую столовую с проверкой, вдруг обнаружил у входа сидящего на цепи довольно крупного медвежонка.
- А этот откуда взялся? – удивился медик.
- Охотники подарили нашему полку. Чтобы веселее было служить, - сказал старшина Сорока. – А еще он может кровь сдавать как донор.
Майор усмехнулся, оценив шутку балагура.
И действительно, медвежонок охотно развлекал курсантов. Каждый мог подойти к нему, погладить, поздороваться за лапу. А немного погодя приучили его бороться. Угощали зверя, кто чем мог. А дежурные по кухне кормили его до отвала. Поэтому топтыгин рос не по дням, а по часам. Редко кто из здоровяков отважился с ним бороться. И чувствовалось, что он готов нарушить привила игры, так как начинал злиться.
Тем временем в учебном полку произошло ЧП: обокрали единственный в части магазин. Сразу было видно, что это работа курсантов. Грабители забрали дорогие конфеты, печенье, еще кое-что по мелочи. Взяли и остатки денег в кассе: основную выручку продавец сдала инкассатору.
Удивительным было то, что размещался магазин в здании караульного помещения. Мало того: вход в магазин находился в общем коридоре. Караульные, уходя на смену и возвращаясь, проходили мимо дверей магазина. А снаружи, у входа в здание, постоянно находился часовой. Месяц бились следователи над загадкой. И никаких результатов. Лишь один раз в солдатском туалете, а все удобства были во дворе, увидели обертку от конфеты того сорта, что был похищен. Но и это ничего не дало следствию, только подтвердило, что воры – внутри полка.
И вдруг старшина Сорока, приняв таинственный вид, в узком кругу приятелей шепотом объявил, оглядываясь, как бы его не подслушали:
- Следствию известно, кто ограбил магазин.
Присутствующие рты раскрыли. Потом наперебой загалдели, просили открыть тайну. Старшина взял с них клятву молчать: дело деликатное.
- Ни за что не догадаетесь. Майор Глухов!
Эффект был потрясающий.
- Кто бы мог подумать! Такой тихий, скромный, интеллигентный человек. Неужели ему не хватает и жалования, и пенсии?
- Но как, как узнали? Ведь столько времени не могли раскрыть, - допытывались у старшины.
- Следователя из Москвы прислали.
- И что? Целая бригада военной прокуратуры работала. Улик ведь никаких.
- А он нашел следы. По песку.
- По какому песку?
- А когда майор Глухов пробирался домой после ограбления, у него песок из задницы сыпался!
Тут только компания поняла, что старшина их разыграл. Смеялись до коликов в животе, представляя, как тщедушный майор медицинской службы пробирается домой, оставляя за собою след.
Шутка моментально разлетелась по всему учебному полку. А майор обиделся.
- Передайте старшине, что если он попадется мне на глаза, я его пристрелю!
Угрозе этой, конечно, никто не верил. Над выдумкой посмеялись и забыли.
Но вскоре имя майора снова оказалось на устах у полка. Теперь уже из-за медведя. Из забавного мишки он превратился в матерого зверя. О том, чтобы побороться с ним, не было и речи. Когда он вставал на задние лапы, а передние клал на плечи подошедшему к нему солдату, то в глазах его пробегали недобрые огоньки. Друзей у таежного гостя становилось все меньше. Офицеры уже подыскивали зоопарк, куда бы можно было его передать.
Толи крепкий крюк расшатался, вбитый в стену столовой, или кто из поваров стал давать медведю мясо, только однажды зверь вырвал крепление и, освободившись от оков, отправился гулять по территории полка. Был банный день, и кроме дневальных в казармах и караульных на постах в полку никого не было.
Ничего не подозревавший Глухов спокойно шел в медпункт. Встреча с медведем не входила в его планы. Круто развернувшись, офицер хотел быстрым шагом уйти от медведя. Но тот, рявкнув, побежал к нему. Не будучи уверенным в мирных намерениях мохнатого, майор тоже побежал, оглядываясь. Расстояние между ними быстро сокращалась. Не размышляя, майор сорвал шапку и бросил на дорогу. Медведь на мгновение остановился, скорее из любопытства, обнюхал вещь, разодрал ее и снова пустился за человеком.
Офицер уже точно знал, что медведь не шутит. Пистолет, как всегда, он оставил дома. Глухов сбросил с себя ремень с кобурой, а потом шинель и все бежал, бежал. Секундных задержек, которые требовались медведю, чтобы обнюхать и разодрать амуницию, ему хватило, чтобы добежать до полковой ограды. В мгновение ока тщедушный майор перемахнул через трехметровое железобетонное препятствие.
Медведь на стену не полез, а, поворчав, поплелся к казармам. Дежурный по роте, ефрейтор Паньшин, увидел его буквально в нескольких шагах. Влетев в помещение, он даже не закрыл за собою дверь. Крикнув: «Медведь!» - он вскочил в каптерку и через щель стал наблюдать. Незваный гость вошел в казарму, огляделся. Заметив курсанта Долотова, он, минуя фойе, прямиком направился к нему и стал гонять его между койками.
Ефрейтор позвонил в караульное помещение младшему сержанту Медникову и доложил о том, что происходит в казарме. В сопровождении двух курсантов начальник караула пустился на выручку дневальному.
Медведь, между тем, разодрал на Долотове штаны и оцарапал его острыми когтями, доставая его из-под коек. Потом загнал его в угол, сел верхом и уже принялся грызть ему плечо. Подбежавший вплотную начальник караула выпустил ему в голову очередь из автомата. Курсанта освободили из-под туши зверя. Прибежал дежурный по части, вызвали фельдшеров из санчасти.
А майора Глухова найти не могли. Подняли разодранную шапку, обнаружили ремень с кобурой, но без пистолета. Далеко в стороне валялась поврежденная медведем шинель. А сам майор как сквозь землю провалился. Трупа нигде не было, крови тоже. Все с облегчением вздохнули через полчаса, когда появился он на проходной, обойдя забор с внешней стороны. Часовым было непонятно, откуда он явился, почему раздет и без головного убора?
Командир учебного полка капитан Коваленко распорядился отправить медвежатину на кухню, а потом объявил общее построение. Прохаживаясь перед взводами и демонстрируя свою исключительную выправку строевого офицера, он запретил сообщать кому бы то ни было о происшествии в полку. Чтобы даже в письмах домой об этом никто не написал!
Курсанта Долотова после госпиталя, где ему зашили неглубокие раны, под надуманными предлогами комиссовали, снабдив почетными грамотами и душещипательными письмами в адрес родителей.
А Глухов стал объектом восхищения и подражания. Курсанты много дней штурмовали бетонный забор, но безуспешно. Командиры объяснили «рекорд» майора тем, что он находился в стрессовом состоянии.
Встретив как-то старшину Сорокина, майор пригласил его пройтись. Подведя его к полковой ограде, офицер спросил:
- Ты можешь мне объяснить, как я сумел через этот забор перемахнуть? Лично я понять этого не могу.
Постояли, помолчали. И майор Глухов сказал, как бы что-то подытоживая:
- А ты говоришь – «песок сыпался»…
Василий ХРАМЦОВ.

Василий ХРАМЦОВ. Ленька Бородин

maxterdesign — Sat, 07 Jun 2025 00:01:35 GMT

Дети войны
Ленька Бородин
Он был мне дальним родственником. И жили эти Бородины на краю села, далеко от нашего озера. Так что виделись мы очень редко. Почему «эти»? Потому что другие Бородины, где хозяйкой была старшая мамина сестра, тетка Авдотья, жили еще дальше - в соседнем селе Андреевка, за рекой.
Сначала у них было двое детей. Ленька был младшим. Перед самой войной или уже во время войны сестра его утонула в реке Алей. И Ленькина мать, тетка наша, как рассказывали, от горя чуть не помешалась. Она прыгнула в воду, как только подбежала к реке. Совсем не в том месте, где девочка утонула. Она стала нырять где угодно, ища свою дочь в глубине. Ее еле оттащили от воды. Беднягу отпаивали лекарствами. И даже после того, как девочку похоронили, она много дней плакала и голосила.
Впервые увидели мы, дети, свою двоюродную тетку зимой 1943-го года. Морозы тогда были особенно сильными. На озере Глубоком, на берегу которого, почти у самого верховья, стоял наш дом, произошел замор рыбы. Жители долбили льдянки – своеобразные ледяные ловушки, которые служили двояким целям. С одной стороны они были предназначены для ловли рыбы в «загоревшемся» озере. С другой стороны, пропускали под лед воздух и обогащали воду кислородом.
Наш старший брат, Валентин, тоже соорудил несколько льдянок. Это была нелегкая работа. Толщина льда превышала метр. Нужно было виртуозно выдолбить кубометра два льда, чтобы вышла искусная ловушка. Все искали уловистое место. Так что озеро было густо покрыто льдянками.
В доме появилась рыба. Это были окуньки. Целая гора вареной колючей рыбешки возвышалась на столе. И мы своими непослушными пальчиками выбирали мякоть, боясь подавиться косточками.
В эту студеную пору и пришла к нам наша эмоциональная тетка. Ее внешний вид поразил нас. Он совершенно не вязался с тем обликом, которое нарисовало наше воображение. Наряд ее не шел ни в какое сравнение с одеждой наших деревенских женщин. На ней было красивое пальто, аккуратные женские белой шерсти валенки, а главное – удивительная шаль. Пушистая, цветастая, вся в замысловатых узорах. Мы смотрели на гостью как завороженные. Вся она была – как праздник.
Ей предложили раздеться, угостили вареными окуньками. На гостье оказалось красивое платье. Сама она была изящной. Слегка вздернутый нос, вьющиеся волосы, постоянная улыбка на чувственных губах вызывали симпатию. К тому же, была она и разговорчивой. Мы любовались своей родственницей. Уходила она от нас с большим узлом, в котором были мороженые окуньки. Другого подарка для гостьи у нас не было. Как все потом поняли, приходила она в разведку: какая рыбы ловится, не включиться ли и ей в эту рыбалку?
С Ленькой мы познакомились в школе. Он был младше меня года на два. Особых родственных чувств не испытывали. У него были свои друзья, у меня свои. Родители наши трудились в разных колхозах. Тогда их в селе было три. Это уж потом, когда я учился в техникуме, они слились в один.
Пути наши долго не пересекались. После службы в армии избрали меня секретарем комсомольской организации объединенного колхоза. А заодно и председателем ДОСААФ. И руководителем спортобщества «Урожай». Получилось, что на меня взвалили всю ответственность за воспитание молодежи, развитие художественной самодеятельности, спорта и за военную подготовку.
В армии я специально научился играть на гармошке, чтобы через музыку быть ближе к молодежи. Наигрывал вальсы, танго и фокстроты, подменяя гармониста на танцах в клубе. Так что вскоре я знал в селе каждого юного односельчанина. В это время досрочно вернулся со службы и Ленька Бородин.
Вскоре он появился в клубе. Стройный, подтянутый, красивый, весь в мать. Мы быстро подружились. Огорчало только то, что приходил он в клуб очень редко и не танцевал. Ссылался на нездоровье. Поэтому я решил навестить его.
Тетка обрадовалась моему приходу. Она была все такой же красивой и изящной, только поседела. Да на лице появились морщинки.
- Спасибо, что пришел! А то он скоро глаза испортит своими книжками да газетами.
Я осторожно поинтересовался, чем же Лешка болен.
-Знаешь, что такое облучение? – спросил он меня. Я, конечно, знал. На учениях на Дальнем Востоке даже видел имитацию взрыва атомной бомбы. И нам рассказывали, как она поражает, как укрыться от ударной волны и облучения.
-Так вот, я получил сильное облучение. Лекарства от этого никакого нет. Жить мне осталось около полугода.
Ленька показал мне огромные вздутия под мышками, в других местах тела. Мне стало не по себе от увиденного.
-Где же ты служил, что подхватил такое? – допытывался я, обуреваемый и жалостью, и любопытством, и возмущением.
-Это военная тайна. Я дал подписку о неразглашении.
Оптимист по натуре, я ни за что не мог согласиться с тем, что на жизни человека поставлена точка.
-И ты с этим смирился? Разве так можно? Надо стучать во все двери, кричать криком, надо бороться за восстановление здоровья!
-Пробовал. Везде отвечают: средства для лечения этой болезни еще не изобрели.
-А ты в краевом военкомате был? Обратись еще туда. Они направят тебя к лучшим профессорам, в лучшие санатории. Хочешь, я с тобой поеду? В конце концов, надо написать письмо в ЦК КПСС, Министру обороны, в Верховный Совет, Генеральному прокурору, да слать везде, пока не найдется способ лечения.
Я уговорил Лешку поехать в Барнаул, в краевой военкомат. Его не было несколько дней. Вернулся он ни с чем, задумчивый и печальный.
-Никто мне уже не поможет. Со мной беседовали светилы медицины, генералы. Знать, судьба такая. Надо все перенести. Без паники. Маму не хочу расстраивать. Не представляю, как она все это переживет.
Лешка таял на глазах. Друзья не оставляли его в одиночестве, навещали, сидели с ним подолгу. Он шутил, смеялся. Заходил к нему и я.
Однажды мне пришло в голову еще раз расспросить Лешку, где он облучился. Говорил ему о том, что я тоже солдат и что сумею сохранить его тайну. Мне ее просто негде разглашать. И что Присягу я, как и он, тоже принимал. И что молчание иногда хуже гласности, что это неправильно, если он унесет эту тайну с собой. Нам, простым людям, необходимо кое-что знать о подобных случаях. Генералы не уберегли тебя, возможно, не будут беречь и других. Где гарантия, что ты и твои товарищи – последняя жертва? Достойны ли генералы того, чтобы беречь их тайну? Если здраво рассудить, то те, кто тобой командовал – преступники!
На шквал моих доводов Лешка спокойно отвечал:
-Я тоже сначала так думал. Пока не повстречался с некоторыми людьми в Барнауле. Понимаешь, это не моя личная прихоть. Это – государственная тайна. Я дал подписку о неразглашении и слово свое сдержу. Так что не спрашивай меня больше, ничего я тебе не скажу.
Так и угас он у себя дома. Похороны были многолюдными. Пришла вся молодежь села. Взволнованный, расстроенный, еле сдерживая слезы, я все повторял в уме: «Вот он, русский солдат! Вот он, мой брат по крови и по жизни! Настоящий мужчина! Он и под пытками не выдал бы тайны!».
Я часто вспоминаю своего безвременно ушедшего юного родственника. И думаю о том, что муки он испытал не меньшие, чем под пытками. Но он не жаловался. Может быть, и моя настойчивость для него была пыткой?
Но совесть меня не мучает по поводу того, что я донимал его расспросами. Наоборот, она не давала бы мне покоя, если бы я помалкивал, не побуждал бы его к действиям. И хорошо, что он сделал еще одну попытку, последнюю, чтобы спасти свою жизнь. Значит, сделал все, что мог.
Глядя на совсем седую и сразу постаревшую тетку, я думал о человеческих судьбах. Всем наградил ее Бог – и красотой, и достатком. А счастье отнял. Оно было в ее детях.

Василий ХРАМЦОВ. Коршиков и ведьма

maxterdesign — Sun, 01 Jun 2025 00:42:26 GMT

Коршиков и ведьма
Преданья старины глубокой
Только невысокие земляные валы, образующие правильный прямоугольник, поросшие полынью и разнотравьем, напоминали о том, что когда-то на этом месте стоял дом. Вокруг находился обширный пустырь. Место это было недалеко от нашей улицы. Мы, ватага ребятишек, иногда забегали туда. Но долго там не задерживались. Мы уже знали, почему на таком хорошем участке, расположенном недалеко от озера, никто не селится. Легенду эту знали в каждом доме нашей деревни.
Это было на памяти наших дедушек и бабушек. Жили тогда единолично. На пустующем сейчас месте стоял деревянный дом, в котором поселились две молодые сестры Беседины, Мария и Лиза. Вели нехитрое крестьянское хозяйство. Старшая, Мария, а было ей немногим за двадцать, занималась знахарством. Она безошибочно подбирала целебные травы и быстро поднимала больного на ноги. Но шли к ней за помощью неохотно, лишь только в крайнем случае, потому что боялись. Поговаривали, что она – ведьма.
Девушки по праздникам ходили в хороводы, ничем не отличаясь от местной молодежи. Но парни обходили их стороной. Несколько раз сестер провожал до дома Михаил Коршиков, красивый высокий парень, гроза девчат и молодых вдов. Но влекли его не девушки, а желание доказать, что он никого и ничего не боится. Сам того не желая, он накликал на себя беду: Мария влюбилась в него. Она не скрывала своих чувств. Но Михаил не ответил взаимностью и больше девушек не провожал.
- Ты еще не раз вспомнишь обо мне, - как-то в сердцах сказала ему Мария.
После этого у Михаила начались неприятности. Периодически кто-то невидимый начал его избивать. Да так жестоко, что он неделями носил синяки и шишки. Случалось такое и во время гуляний. Вдруг Михаил вскрикивал и закрывал лицо руками. Но из разбитого носа уже текла кровь. Друзья окружали его плотным кольцом, закрывали своими телами. Но невидимый палач находил возможность и продолжал избивать парня.
Михаил догадывался, чья это работа, но на поклон к Марии не шел, все ждал, что когда-то побои прекратятся. Мария с сестрой по-прежнему ходили в хороводы и на вечеринки. Мария многозначительно поглядывала на похудевшего, осунувшегося Михаила, встречая колючий, полный ненависти взгляд.
Однажды парень находился в гостях у приятеля, отмечали его день рождения. Коршиков сидел на почетном месте, под образами, далеко от двери. Стоило ему поднести ко рту рюмку с водкой, как все тот же невидимый вышиб ее из руки и снова принялся избивать человека. Михаил упал на пол, друзья навалились на него, плотно прикрыв своими телами. Но Михаил продолжал вскрикивать, так как удары и там доставали его – уже со стороны пола.
Вошедшая в горницу бабушка именинника начала истово креститься на иконы и повторять:
- Господи, спаси и сохрани, Господи, спаси и сохрани!
Побои сразу прекратились. В комнате как будто что-то прошелестело. Глухо хлопнула входная дверь, хотя никто не входил и не выходил.
Утром родня Михаила собралась на совет. Уговорили парня съездить в соседнее село в церковь и заказать батюшке специальный молебен. Запрягли подводу, положили в нее лукошко яиц, ощипанных курицу и гуся и отправили Михаила в путь.
Батюшка отнесся к просьбе с пониманием. Он долго читал молитвы, бесконечно осенял Коршикова серебряным крестом, обкуривал ладаном. Парень обливался потом, на него навалилась страшная усталость. Но он терпел, не подавал виду. Закончив молебен, батюшка сказал:
- А теперь, сын мой, поезжай к себе домой. Да молись чаще перед иконостасом. По дороге никого не подвози, будь один в повозке. Через неделю приезжай ко мне снова.
Когда Михаил вышел из церкви, усталость его как рукой сняло. Он почувствовал прилив сил, ему было весело. Что-то, тяготевшее его, отступило, исчезло. В хорошем настроении он отправился в дорогу.
На полпути он догнал старушку, тяжело опиравшуюся на суковатую палку. Она медленно брела вдоль обочины. Коршиков, забыв о напутствии батюшки, остановил коня и весело сказал:
- Садись, бабушка, подвезу!
Старуха ловко впрыгнула в телегу и тут же нанесла парню суковатой палкой страшной силы удар по голове. Михаил понял свою ошибку, свалился лицом вниз и еще долго ощущал на своей спине увесистые удары. Лошадь пустилась в галоп и привезла его домой всего избитого.
Он неделю провалялся в постели, потом взял у старосты деревни справку с места жительства, попросил у отца немного денег. В церковь на этот раз отвез его лучший друг. После утомительной литургии он вышел из церкви как будто снова обновленный. Приятель отвез его на железнодорожный полустанок. Там он сел в пассажирский поезд, идущий на юг, в Среднюю Азию. Лишь через месяц прислал родителям письмо из Ташкента. Вместо адреса – «главпочтамт, до востребования». Он сообщил, что со здоровьем у него все в порядке, «болезнь» не повторилась, и просил никому об этом письме не рассказывать.
А Мария после исчезновения Михаила начала болеть, сильно похудела. Она уже не вставала со своей постели. И если бы Михаил увидел ее, то узнал бы в ней черты дряхлой старухи, которую когда-то подвез.
- Подойди ко мне, - звала она сестру Лизу, - попрощаемся. Я скоро умру. И ты останешься одна.
Но девушке подсказали, чтобы опасалась прикосновения колдуньи, иначе ей передастся вся ее колдовская сила. Лиза этого не хотела. Еду и воду она подавала сестре на деревянной лопате с длинной ручкой. Но та ее не брала. Она что-то потихоньку говорила себе под нос, извивалась в постели, как будто ее что-то мучило. Так продолжалось несколько недель.
Старики научили Лизу, чтобы она открыла печную задвижку у русской печи, внесла в избу петуха и бросила его сестре. Так она и сделала. Мария начала остервенело рвать ее. По комнате закружились перья и, подхваченные сквознячком, улетали в печную трубу. После этого Мария затихла и умерла. Похоронили ее на местном кладбище без христианских обрядов.
Боясь оставаться в опустевшем доме, Лиза несколько ночей провела у набожной старушки Макаровны. Выяснилось, что они с сестрой некрещеные. Пожилая женщина организовала свою родню, Лизу повезли в церковь и окрестили. Тогда только девушка решилась ночевать дома. Составить ей компанию вызвалась подружка Глаша, неутомимая певунья и плясунья.
Помолившись, девушки устроились вдвоем на одной кровати, оставив гореть свечу, привезенную из церкви, и уснули. Утром они обнаружили, что свеча почему-то отгорела очень мало и потухла. Они не придали этому значения. На следующую ночь, как только стали засыпать, что-то их потревожило. Они увидели, как пламя свечи заколебалось и погасло, будто ее кто-то задул. Перепуганные, они начали жечь спички, но никого в доме кроме них не было. Крестясь и читая молитву, они снова зажгли свечу. Но как только их сморил сон, свеча погасла.
Утром они побежали к Макаровне и рассказали ей о случившемся. Старушка посоветовала им перед тем, как укладываться спать, посыпать пол мелкой золой. Сделав так, как им посоветовали, девушки крепко уснули. Утром они обнаружили, что свеча была потушена, а на полу видны следы босых ног, ведущих от печи к свечке и обратно.
В дом привезли священника, он освятил жилище. Парни и молодые мужчины заготовили крепкий осиновый кол и глубоко забили его в изголовье могилы Марии. Свечка перестала гаснуть. Колдунья больше свой дом не посещала.
Вскоре навестил родные места Михаил Коршиков. Он знал, что творилось в доме сироты Лизы. Не долго думая, он заслал к девушке сватов. Дом Лиза продала и уехала с Михаилом в теплые края. Новые хозяева разобрали жилище по бревнам и поставили его на новом месте.
Выросло несколько поколений жителей деревни, а участок, откуда увезли дом, все пустовал.
Василий ХРАМЦОВ.

Василий ХРАМЦОВ. ДЯДИНА ЛОДКА

maxterdesign — Fri, 30 May 2025 21:00:33 GMT

Когда я учился в седьмом классе, моему родному дяде, Петру Михайловичу, его зять привез из села Боровское лодку взамен износившейся. От наших тихоходных плоскодонок она резко отличалась тем, что была полукилевой. В Боровском иначе нельзя. Озера там, не в пример нашим старицам, просто огромные, как лиманы. Поэтому в ходу были только быстроходные лодки. А у нас и плоскодонки считались за благо.
Помнится, на уроке русского языка, когда мы изучали знаки препинания, я сочинил такое предложение: «Дядина лодка, узкая и длинная, хорошо рассекала воду».
- Это ты о той лодке, на которой мы вчера вечером катались? – спросил меня Колька Семкин, мой сосед по парте и ближайший сосед по сельской улице.
Да, это было сказано о ней. Мы уже убедились в ее отличных ходовых качествах. И не обошлось тогда без приключений.
Обычно, чтобы проплыть на старой дядиной плоскодонке километра полтора-два вдоль берега нашего озера, нужно было потратить массу времени и хорошенько поработать широкой деревянной лопатой. Так у нас называли весло, которым гребли то с одного борта, то с другого. От этого лодка плыла зигзагообразно.
На новой лодке мы два километра преодолели незаметно и без особых усилий. Гребли мы сразу оба, каждый по своему борту. Кольке я отдал деревянное весло, а сам греб железной лопатой, которой перекапывали землю в огороде. Нас так восхищала непривычная для наших плоскодонок скорость, что мы носились по озеру как угорелые. При этом громко переговаривались и хохотали, хвастаясь, что нас теперь никто не сможет догнать.
Так мы оказались в таком месте, где вдоль и поперек озера были расставлены сети. Мы развернулись и поплыли обратно.
Но тут от берега отвалила лодка. Крепкий парень, это был Виктор Безруков, явно старался отрезать нам путь к возвращению. Мы, конечно, подналегли на «весла» и быстро оказались в пределах «своей» территории. Виктор отстал и прекратил погоню. Над водной гладью еще долго разносился наш громкий разговор и смех. Мы обсуждали случившееся и хвалили дядину лодку, позволившую нам так быстро уйти от преследования.
Когда наступили сумерки, мы причалили к берегу. И тут из-за кустов к нам вышел Виктор. Не сумев догнать нас по воде, он подстерег нас на суше. Этот допризывник пользовался в селе дурной славой. Он обвинял нас в том, что мы, дескать, хотели проверить его сети. Сколько мы ни уверяли его, что у нас и в мыслях такого не было, он продолжал грозить нам, а потом вырвал у меня железную лопату и стал быстро уходить.
Колька в этот момент как испарился, а я не мог придти домой без лопаты и не отставал от Виктора, но и не приближался. Сумерки перешли в ночь. Кругом не было ни души. Справа темнела глубокая вода озера. Слева, сразу за неширокими огородами, поднимался косогор, закрывавший от нас сельскую улицу. В случае, если моему обидчику придет в голову напасть на меня, надеяться я мог только на свои ноги. Я вспомнил, что люди у нас иногда пропадали бесследно. И я боялся.
Жил Виктор далеко, почти на краю села. Я шел за ним, соблюдая дистанцию, и упрашивал отдать мне лопату. Я говорил и говорил. От этого мне было не так страшно. Я рассказал ему о том, что лопата в нашем доме – единственная, что если он ее не отдаст, то нам нечем будет вскопать огород. И что озеро – не его собственность, и мы ничего плохого не сделали. А если он присвоит лопату, то завтра я пойду в сельсовет и заявлю на него.
А настойчивым я был поневоле: мама не хотела давать мне лопату, боялась, что я утоплю.
Либо я надоел, либо подействовало упоминание о сельсовете, только Виктор воткнул лопату в землю и молча зашагал дальше. Я схватил нашу кормилицу и пустился домой. По дороге думал о том, что Колька меня предал. Вдвоем нам было бы легче. Он и раньше, и позднее не раз подводил меня. Настоящей дружбы у нас с ним так и не получилось.